— Нет, не виделся, он еще где-то там — на подступах. Но надеюсь, скоро встретимся. — И весело потер руки: — А как насчет самоварчика?

Морозов нигде не мог обойтись без своего любимого крепкого до черноты чая. Даже в дороге всегда держал при себе наполненный термос. А тут хозяйка землянки — щупленькая старушка — каждый день приглашала его не просто на чай, а на чай из самовара.

Не успел самовар вскипеть, как, пригнувшись, чтобы не зацепиться головой о низкую притолоку, через порог перешагнул красивый седой генерал. Если бы речь только что не шла о Гонтаре, они сразу и не узнали бы его.

— А ну, где тут мои земляки? — спросил Гонтарь нарочито громко и спокойно, словно пришел сюда погомонить, как вчера, как каждый день. Но сразу и умолк. Морозов тоже словно лишился речи. Они обнялись. Два года назад, когда отступали из Запорожья, неподалеку отсюда они так же молча обнялись, прощаясь, желали друг другу счастливого пути, хотя знали, что никакого счастья не будет, говорили «до свидания», а каждый с болью думал: а будет ли оно когда-нибудь — это свидание?

И вот сбылось.

— Тьфу ты, старый сапог! — выругал себя Морозов. — Расхлюпался, как мальчишка!

— А я тоже старый вояка, — виновато усмехнулся Гонтарь и опять обнял Морозова.

Надежда как стояла у самовара со щепками в руке, так и застыла. Она смотрела на Гонтаря, а перед глазами невольно проносилось незабываемое, пережитое вместе, — и под обстрелом на заводе, и на берегу в траншее, где они вели наблюдение за немецкими позициями, и ужас отступления, и последнее прощание в дороге, когда он принес ей ту — какую же дорогую! — весть о встрече с Василем. Все-все вспомнилось так ясно, как будто это было вчера.

Гонтарь не ожидал увидеть здесь Надежду. И встреча с нею пробудила в нем личное, глубоко скрытое, отболевшее. Она напоминала ему его Марию… И он, растроганный, сидя рядом с нею за столом, слушал рассказ Морозова о жизни эвакуированных, расспрашивал о знакомых, а сам все время как бы невзначай поглядывал на Надежду.

— Вот так-то, Надийка, — проговорил задумчиво Гонтарь. — Как видишь, одна нам дорога легла через лихо. На ней разлучились, на ней и встретились.

— Крутая дорога, — вздохнул Морозов.

Надежда подивилась, что и у Морозова этот период войны ассоциируется с крутой дорогой.

— Но теперь уже легче, — сказал Гонтарь. — Уже, под горку двигаемся. — И так же задумчиво добавил: — После крутой ровную больше ценить будем.

— Это кто хлебнул неровной, — вставил Морозов, — а кто бочком проходит войну, тот еще и губы надует!

— Такие-то и опасны.