Утром, когда Надежда возвращалась с перевязки, ее потянуло вдруг за огороды, туда, где над дорогой клубилась пыль. В это утро дорога здесь ожила: отовсюду мчались по ней машины, словно боялись опоздать.

Одна какая-то странная, похожая на бронированную легковую, обгоняя грузовые, вырвалась на стерню и промчалась мимо Надежды, только комьями прыснуло из-под колес. И в эту же минуту послышался отчаянный крик:

— Стой!

Машина круто затормозила. Из нее выскочил подполковник, уже основательно опаленный ветрами походов, с рукой на перевязи, полоской лихих усиков, и, как мальчишка, рванулся к Надежде. Она испугалась: чего это он так летит к ней? А он, запыхавшийся, взволнованный, остановился, растерялся и не знал — броситься обнимать или этого делать нельзя. Пилотка слетела с головы, он сделал движение ее поднять, но сразу же и забыл и стоял перед Надеждой с непокрытой головой.

— Не узнаешь, Надийка?

— Ой, Сашко! — кинулась к нему Надежда сама не своя. — Да разве ж можно тебя узнать! А бравый-то какой! Да еще с усиками!

И обняла его, и поцеловала.

Заречный земли под собой не чуял от счастья. Заметив повязку на ноге, испугался:

— Ты ранена?

Надежда рассмеялась:

— Узнаю тебя, милый друг мой. Ты и тут обо мне больше, чем о себе, беспокоишься.

— Я всю войну о тебе беспокоился.

— Знаю. Спасибо, Сашко.

— Откуда ты знаешь?!

— Читала твои письма к дяде.

— Читала?! — растерялся Заречный и нахмурился от досады, как будто вдруг почувствовал, что опять теряет ее. — Я не хотел, чтобы ты их читала.

— Ну почему же? Дурашка ты! — Назвала его «дурашкой», как в детстве, в пору школьной дружбы. — А я рада, что читала. Ждала адреса. Так хотелось самой тебе написать! А что у тебя с рукой?

— Пустое! Царапина!

— А почему ты дяде перестал писать? У тебя что-то случилось?

— Было всякое!