Константин Назарович как раз дежурил в больнице, когда женщина и пожилой крестьянин внесли профессора в приемный покой в бессознательном состоянии. Со слезами на глазах женщина умоляла спасти ее дядю. Вначале Константин Назарович не знал, кого они принесли, думал, что это и в самом деле какой-нибудь колхозник, родственник молодой женщины, а когда узнал профессора, ни женщины, ни ее спутника уже не было. Убедившись, что больной передан в надежные руки, они, не назвав даже своих фамилий, возвратились туда, откуда пришли. В ту же ночь Константин Назарович перевез профессора к себе в дом. Он догадался, что женщина нарочно назвала больного своим дядей, однако был уверен, что это в самом деле какая-нибудь знакомая профессора.

Петр Михайлович взволнованно слушал рассказ Константина Назаровича. Перед глазами снова встали как живые и рязанец со шрамом на щеке, и светловолосый белорус, и девочка-школьница со своим седым дедушкой, которые сами погибли, спасая его, и говорливая женщина, назвавшаяся племянницей, и пожилой дядька с тележкой… Все эти люди впервые в жизни видели его, и он никого из них не знал.

Некоторое время профессор сидел молча, углубившись в свои мысли. Казалось, он снова разрешал какую-то сложную и научную проблему. Он думал о знакомых и незнакомых, о простых людях. Бедствие войны с особой яркостью раскрыло ему еще одну черту в нашем народе — человечность. Если ты обессилен в горе, человечность для тебя — самый лучший источник силы. А там, где сеют человечность, там злу не расти…

Наконец профессор нарушил молчание:

— Далеко ли фронт?

Константин Назарович заметно помрачнел:

— Харьков наши оставили… И давно уже…

Он боязливо оглянулся, не подслушивает ли кто случайно, и, посмотрев на профессора, как тот будет воспринимать, шепотом добавил:

— А сегодня Геббельс кричал по радио, что и Москва уже у них в руках…

Оставаясь все таким же задумчивым, профессор тихо, но внятно сказал:

— Много горя принесли они на нашу землю. Но настанет время, когда побегут назад, ой как побегут…

В комнате воцарилась напряженная тишина. Мнимый покой, который здесь усиленно поддерживали, чтобы ничем не беспокоить больного, вдруг оказался нарушенным. Теперь все — и сухонькая Мария Остаповна, и дочурка, и Константин Назарович — предстали перед профессором такими, какими они были на самом деле, — напуганными, беспомощными. Слова Петра Михайловича впервые в этом доме за все месяцы оккупации заронили чувство непокорности, вселяли надежду. Было и радостно, и тревожно. Каждый смотрел на профессора и словно бы спрашивал: а будет ли так, как он говорит, и скоро ли это произойдет?