Никогда не думала, что буду плакать из-за матери, но по лицу заструились слезы.

– Когда она умерла? – спросила я.

– Два дня назад.

Я села на диван и попыталась унять слезы. Не хотела плакать о том, кто меня предал.

– Она сожалела о содеянном. Ближе к концу пыталась все исправить, – сказал Пит.

– Я слышала, она обратилась в полицию.

– Она сделала официальное заявление. Рассказала правду.

– На смертном одре, – заметила я. – Когда было нечего терять.

– Хочешь чаю или кофе? – спросил Пит.

– Есть что-нибудь покрепче?

– В этом доме не пьют.

Повезло так повезло… Впервые на моей памяти в доме не нашлось выпивки, и ровно в тот момент, когда она мне нужна.

– Тогда чай, – попросила я.

– Я скоро. – Пит удалился на кухню.

Я ждала, что меня захлестнут воспоминания. Но я никогда не жила в этом доме, подумалось мне. Мрачное прошлое не будет маячить за моим плечом.

А потом я открыла дверь в свою спальню, и время повернулось вспять. Старое одеяло в цветочек, которое я ненавидела; плакаты групп, которые я давно не слушала; книжная полка, которую мой отец сделал из деревянных досок, украденных со свалки; мои медали за плавание, пылящиеся на стенах. Комната осталась прежней – памятник былой жизни.

Я быстро закрыла дверь в прошлое и села на диван. Пит принес мне чашку чая.

– Писательница уже едет, – сказал он. – Она просила меня позвонить, как только ты придешь.

* * *

Прозвенел дверной звонок. Пит открыл дверь. В дом моего детства вошла Блю. Она выглядела так же, но по-другому. Теперь у нее было каре, а еще очки в черной оправе, которые, я уверена, ей не нужны. На плече она несла тяжелую холщовую сумку, похоже, набитую бумагами.