Тогда Деронда начал задавать себе другие вопросы. Если бы то влияние, которому он, по собственному мнению, поддался, исходило от уважаемого профессора, крупного специалиста в определенной области знаний или признанного голосом своего времени философа, разве пришло бы кому-нибудь в голову его осмеивать? Неужели он, Деронда, может отказать Мордекаю в духовной силе лишь на том основании, что он бедный еврейский труженик и встречаться с ним приходится в комнатушке таверны «Рука и знамя»? Существует ведь легенда об императоре Домициане, который, узнав о еврейской семье из рода царя Давида, где должен был родиться властитель мира, в тревоге послал за этими людьми, но когда увидел их рабочие руки, тут же отпустил, решив, что властитель не может выйти из такой низменной среды. Между тем другой человек, раввин, в ожидании стоял у ворот Рима, веря, что Мессию следует искать среди входивших в город бедняков. «Как император, так и раввин ошибались, полагаясь на внешние черты: бедность и плохая одежда не являются признаками вдохновения, – возразил Деронда внутреннему собеседнику. – Поэтому лишь бедное воображение способно отвергать из-за них преданность и ученичество».

Более убедительным предлогом для отказа от идей Мордекая служило то, что он излагал их не по обычной научной системе, а в форме провидческого озарения. Но разве многие ученые мужи не доходили до своих открытий без провидческого рвения и слепой веры? А душевное влечение к поставленному себе идеалу и страстная вера часто делают больше, чем зрелый ум.

Ученые могут рядом формул доказать верность своих доводов и представить иллюзорный мир в форме аксиом, под которыми стоят три буквы: QED[66]. Ни одна формула мысли не спасет нас, смертных, от ошибочного понимания предмета размышления. В то же время вдохновенный мечтатель на ощупь может добраться до своей возвышенной, хотя и туманной цели. Не вдохновенная ли мечта руководила Колумбом, хотя никто не желал его слушать и не понял его идей?

«Не могу же я ограничить сознание предубеждением, – сказал себе Деронда, – что между этим евреем и мной не может возникнуть значимых отношений только потому, что он облекает все в иллюзорную форму. Кем стану для него я и кем станет для меня он, не может целиком зависеть от его идей относительно нашей встречи. Для меня наше знакомство – дело простое, и к нему меня привела цепь реальных событий. Не встретив Майру, я вряд ли заинтересовался бы евреями и уж точно не отправился бы на праздные поиски Эзры Коэна, не зашел бы в лавку мистера Рэма и не спросил, сколько стоит биография Маймонида[67]. Мордекай, мечтавший об ученике, в свою очередь, увидел во мне воплощение своих чаяний. Я в достаточной степени соответствовал его образу. Он принял меня за своего. Что, если его впечатление – старый еврей во Франкфурте предположил то же самое, – несмотря на все доводы против, справедливо и мне действительно суждено разделить некоторые из его идей? Но что, если исход окажется совсем другим? В этом случае мне неизбежно придется жестоко разочаровать беднягу. Не исключено, что следует готовиться именно к такому результату. Боюсь, никакая нежность с моей стороны не облегчит его страданий. А если я не разочарую его – будет ли результат менее болезненный для меня?»