Деронда слышал все эти скептические нашептывания и, более того, отчетливо повторял в собственных мыслях. Это был не первый, но самый яркий случай, когда он чувствовал, что представлявшаяся его разрешению задача касалась вечного вопроса о родстве пророков и великих благодетелей человечества с безумными мечтателями и создателями фантастических изобретений. Сведите описание известного человека к абстрактному перечислению его качеств и усилий, и он сразу окажется в опасной компании. Коперник и Галилей были твердо убеждены в правоте своих идей, но столь же непреклонно был убежден в своем открытии и изобретатель вечного двигателя. Невозможно по достоинству оценить человеческие умы, прибегая к одной общей мерке. Если мы хотим избавить себя от неправильных приговоров, то должны понять суть того предмета, который возбуждает в энтузиасте возвышенную работу духа. Только это убережет нас от легкомысленных выводов. Следует ли сказать себе: «Пусть последующие поколения судят о достоинствах великих умов»? Но ведь мы и есть первое звено последующих поколений, и их суждение может быть справедливо только на основе наших справедливых суждений. Без этого условия даже паровая машина не воплотилась бы в реальность, а так и осталась в уме Джеймса Уатта[65].

Подобный ход мысли был свойствен Деронде и не позволял ему презрительно относиться к Мордекаю, даже если бы старый еврей не заявил на него особых притязаний, так взволновавших молодого человека.

В чем же заключались требования страждущей души? «Вы должны не только помочь, но и стать моим воплощением: верить в то же, во что верю я; действовать по моим законам; разделять мои надежды; созерцать те образы, на которые я указываю; видеть славу там, где вижу ее я!» Принять подобные требования как обязательство в прямом смысле было бы нелепо. Сделать вид, что принял, было бы бесчестно. Деронда радовался, что в пылу сострадания удержался от легкомысленного обещания. Трудно было вообразить более нелепое притязание, основанное на бездоказательном предположении о еврейском происхождении Деронды. Существовало ли когда-нибудь более голословное утверждение?

Однако с тринадцати лет глубочайшая привязанность Деронды основывалась именно на бездоказательном предположении, что сэр Хьюго – его отец. Он привык скрывать и тайно лелеять свои чувства, и подобное состояние нравственной безвестности превратилось в его привычное состояние.

А теперь представьте, что своевольное убеждение Мордекая в еврейском происхождении Деронды и экстравагантное требование его безусловной преданности стали для Даниэля предвестниками настоящего открытия и истинного духовного пробуждения. Что, если он действительно еврей? Что, если идеи Мордекая действительно овладеют его умом? Что, если ему суждено позаимствовать у Мордекая тот идеал личного и гражданского долга, к которому он смутно стремился всю жизнь?