На волосок ускользает лаборант от моего бешеного выпада.
— Отдай наконечник, вор! Вор! Ты, последний лжец, последний враг мой на этой земле! Смертельный... враг!
Задыхаюсь, перехватывает дыхание... Отчетливо чувствую, как мои нервы, словно истертые канаты, лопаются со звоном, и со страшной очевидностью понимаю: все — концы отданы...
Знакомый смех выводит меня из тумана обморока:
— Слава Богу, Джон Ди, что ты теперь не веришь никому из своих друзей — даже мне! Наконец-то ты вернулся к самому себе. Наконец, Джон Ди, я вижу, что ты доверяешь себе одному! Что теперь ты слушаешься лишь своего Я!
Откидываюсь на спинку кресла. Странно чувствовать себя побежденным. Дыхание легкое, почти неслышное; я лепечу:
— Верни мне, друг, мою реликвию.
— Возьми! — говорит Гарднер и протягивает мне кинжал.
Судорожно тянусь я, как... как умирающий к Святым Дарам, и... и ловлю пустоту... Гарднер стоит передо мной. Кинжал в его руке сверкает в ясном утреннем свете так же отчетливо, как мертвенно белеют мои собственные дрожащие, бескровные пальцы... Но кинжала я схватить не могу. Тихо говорит Гарднер:
— Вот видишь: твой кинжал не от мира сего!
— Когда... где... смогу я его... обрести вновь?..
— По ту сторону, если будешь искать. По ту сторону, если ты его там не забудешь!
— Так помоги же, друг, чтобы я... не... за...был!..
Я не хочу, не хочу умирать вместе с Джоном Ди, кричит что-то во мне, и в следующее мгновение я резко вскакиваю — передо мной привычная обстановка моего кабинета; я снова тот, кто я есть и кто я был, когда нырнул в угольное зеркало, а вынырнул в изумрудном зеркальце Исаис... Значит, они связаны какой-то потусторонней протокой, воды которой текут вспять... Конечно, ведь мобиль княгини, который завез меня в
колодец святого Патрика, двигался задним ходом... Но я хочу знать все, что случилось с моим
Снова всплываю в полуразрушенной лаборатории Мортлейка, только уже не Джоном Ди, а невидимым свидетелем.
Вижу моего покойного предка, вернее — куколку, личинку, которую за восемьдесят четыре года до ее рождения назвали Джоном Ди, баронетом Глэдхиллом; тело прямо и неподвижно, не сводя потухшего взора с востока, сидит в своем кресле, рядом с холодным очагом, словно собралось так сидеть и ждать до скончания века.
И снова пурпур зари встает над почерневшими, поросшими травой и мхом развалинами этого некогда величественного замка; первые лучи позолотили лицо покойного, которое совсем не кажется мертвым, а утренний ветерок так беззаботно играет серебряной прядью устало откинутой на спинку кресла головы...