Пространство и время связаны в единый континуум: время манифестирует себя в пространственных образах, пространство — временными характеристиками: царство мертвых, «изумрудная страна Персефоны», находится «по ту сторону», «под водой», «на Западе». Любое пространственное смещение в направлении этой привилегированной «земли» означает изменение во времени. У эмпирического пространства тоже есть свои привилегированные «стигмы»: прежде всего отмеченные явным сексуальным символизмом шахты, ведущие в нутро «матери Геи» и являющиеся местом трансформации и метафизических контактов.

Как и время, эмпирическое пространство всего лишь эфемерная, ничего не значащая оболочка. Уже Джон Ди, штудируя труды Эвклида, приходит к выводу — кстати, это реальный исторический факт! — о возможности четвертого измерения. Итак, «мир един», но у него есть свои «обратные стороны» и «неисчислимое множество различных фасадов, сечений и измерений». Эти промежуточные миры пересекаются, выворачиваются наизнанку, переходят друг в друга: объекты, принадлежащие одной

части пространства, могут также присутствовать и в другой, становясь при определенных условиях видимыми. Пространство и время становятся — эту тенденцию можно уловить и в других литературных произведениях той эпохи — едва ли не самостоятельными действующими лицами, на равных правах с персонажами романа принимающими участие в развитии событий.

По ту сторону эмпирической пространственно-временной системы, через ее отрицание, учреждается некий чрезвычайно странный универсум, весьма напоминающий многомерные топологические пространства математики: события и персонажи отныне превращаются в точки пересечения различных математических векторов; теперь они всего лишь функции этих абстрактных гиперпространств, малозначительные локальные особенности, крошечные отличительные пятнышки, родинки, не более. Лишь преодолев иллюзорную пространственно-временную оболочку, личность становится действительно автономной и безусловно тождественной, таким образом эмпирические категории пространства и времени сводятся в «Ангеле» только к языку, с помощью которого предпринимается попытка выразить невыразимое.

Невозможно отделить посюсторонне-имманентный мир от потусторонне-трансцендентного четкой и окончательной границей. Существует лишь одно абсолютно потустороннее пространство, недоступное внешнему вмешательству; оно покоится в себе самом, оно не проявлено, неуловимо, непознаваемо, не поддается никакому метафорическому описанию; эту сокровенную точку, отрицающую все мыслимые категории человеческого сознания, текст называет «Бог». Все остальные потусторонние пространства составляют вместе с посюсторонним миром единый абстрактный математический универсум. Такие пространственно-временные понятия, как: «верх», «низ», «Запад», «Восток», «под водой», «земные недра», «прошлое», «настоящее», «живое», «мертвое», для этих пространств всего лишь ничего не значащие метафоры из эмпирического мира, буквальное значение которых абсолютно неприменимо к реальному статусу универсума: и лучшим доказательством тому трагическая ошибка Джона Ди, идентифицировавшего «Зеленую землю» на Западе с Гренландией. Для описания метафизических пространств (зеленое царство Запада, подлунный мир Исаис, промежуточная, нейтральная полоса Липотина, потусторонняя реальность Елизаветы и герметический универсум Гарднера) привлекаются соперничающие между собой порядки, которые кажутся почти несовместимыми или, по крайней мере, с трудом соотносимыми: христианские, иудео-каббалистические, средневеково-алхимические, греко-ближнеазиатские, индо-тибетско-китайские мифологемы наслаиваются, пересекаются, противоречат друг другу, не говоря уже об авторских новациях, ибо Майринк является, пожалуй, самым выдающимся и глубоким мифотворцем нашего века. Порядков много, но что есть порядок порядков?