— Дядя, пусти переночевать.

Телеграфист был в светлой студенческой куртке с белыми, до меди протертыми пуговицами. Он оторвался от бумажной телеграфной ленты, устало посмотрел на Лукашку.

— Оставайся. — Он мотнул головой на постель, сложенную из попон и с седлом вместо подушки.

Лука вошел в комнату, лег. Сладкая истома охватила его.

— Есть хочешь? — спросил телеграфист и положил перед Лукой ножку вареной курицы, кружку с молоком, плоский пирог с тыквенной начинкой.

Так, с куском пирога в руке, Лука и заснул, блаженно пуская слюни на пахучую кожу седла.

На рассвете, поблагодарив гостеприимного телеграфиста, Лука пошел в Никополь.

Город показался незнакомым. Бабиев не оставил в нем даже гарнизона, только развязные контрразведчики встречались на вымерших улицах. Магазины были закрыты, волнистые железные шторы в окнах спущены.

Проголодавшийся Лука остановился возле какого-то дома, решил постучать, попросить кусок хлеба. Путаясь в широкой юбке, пробежала испуганная женщина, схватила его за руку, потянула в калитку. Лука вырвался. По мостовой вели пленных. Головы их были повязаны окровавленными, почерневшими от пыли бинтами, рваные шинели висели на голых плечах. Босыми ногами пленные вздымали холодную пыль, брели в ней, точно по лужам.

Среди пленных Лука увидел отца. Это было так неожиданно, что он онемел. Иванов сорвал с придорожной канавы запыленный стебель полыни, растер ее между пальцами, поднес ладонь к лицу, вдохнул горьковатый аромат скомканных листьев.

— Брось! — закричал на него конвойный. — Перед смертью не нарадуешься!

Иванов посмотрел на свою ладонь, на небо, на маленькие опрятные домики и вдруг, размахнувшись, с силой ударил конвоира в лицо. Солдаты схватили его, бросили на влажную после росы пыль, начали бить ногами, прикладами. Синее от ударов отцово лицо раза два мелькнуло перед Лукашкой.

Уже смертники и их конвой давно исчезли за поворотом улицы, а Лука все стоял, пораженный. Отец, это был отец, и его вели на смерть… Лука опомнился. Он почувствовал прилив злой, отчаянной энергии. От прохожего он узнал, что пленных отвели в подвал Бабушкинской школы. Он решил делать подкоп. Выпросив у какой-то старушки лопату, он ночью из соседнего сада начал копать. Земля была мягкая, работа подвигалась быстро.

Вечером на другой день Лука встретил женщину с ведрами на плечах, покрытую знакомым цветастым платком. Он попросил напиться и, наклоняя ведро, заглянул ей в лицо. Это была Дашка.

Он оторопело выпрямился.

— Даша, ты? Как ты здесь?

— Лукашка, боже мой! — Даша всплеснула руками. — Вот уж чего не знала, не ведала… Разве я не говорила тебе? Я же никопольская. Вот приехала, живу у отца. Видела Миколу Федорца, он у Махно какой-то начальник.