Врач долго осматривал больного, выслушивал, потом сказал докторальным тоном:

— Немедленно в больницу!

Этому сразу же воспротивился Кадигроб. Он подозвал к себе Бурю и, обдавая его горячим дыханием, зашептал на ухо:

— В больницу ни в коем случае… Я разговариваю по ночам… Наболтаю лишнего, Степа…

— Ну, знаешь, больной невменяем. К тому же писатель. Сочтут, что бредишь.

— Нет, нет!

— Тогда лежи здесь. Но кто за тобой будет ухаживать? Ни Одарку, ни твоего отца вызывать сюда нельзя. Они думают, что ты со Змиевым у Врангеля.

Кадигроб вспомнил о Меланке, назвал ее адрес.

Через два дня Меланка приехала на машине Бури вместе с Любой, с двумя огромными сундуками. Больной бредил уже вторые сутки. Температура вскочила до сорока.

Удрученная сиделка, поднявшись навстречу Меланке, сказала:

— Брюшняк.

С этого дня началась упорная борьба Меланки за человеческую жизнь. Она не отходила от постели больного и спала сидя, просыпаясь от каждого шороха. Часами смотрела на обострившиеся черты лица Миколы, на его высокий лоб, на безжалостно остриженную голову. Кадигроб бредил и в бреду звал ее. Меланка обомлела, когда с его потрескавшихся губ сорвалось ее имя. Подумала: «Помнит все-таки».

Кадигроб таял у нее на глазах. Стонал, просил есть, а есть ему ничего нельзя, кроме сухариков и молока. Каждый вечер являлся врач, давал советы, которые надо было точно выполнять, чтобы отогнать смерть, неусыпно дежурившую у изголовья.

На четырнадцатые сутки, когда миновал кризис, врач сознался:

— А я полагал — не выживет. Вы́ходили. Ну, теперь главное — покой и питание.

Дня за три перед этим больной впервые узнал Меланку, и она увидела, как в глазах его засветилась радость.

— Как живешь? — спросил и, преодолевая слабость, хорошо улыбнулся ей.

С лица Меланки не сходило выражение горя.

— Землю забрали… — сказала она. — Приехала к тебе жить, возьми хоть прислугой.

— А Люба где?