Их позвали к наркому.

В кабинете у письменного стола стояла кадка с большим фикусом. Крашанка ткнул в землю окурок, спросил:

— Зачем тревожишь?

— Слабо вы деретесь. Надо больше нападать друг на друга, чтобы была видимость ожесточенной борьбы. Партийных литераторов нужно ссорить, сталкивать друг с другом, злить… выбивать из седел… В литературу прутся рабочие парни, красноармейцы, мужики.

Крашанка снова закурил, спрятал насмешливое лицо в дыме папиросы.

Кадигроб, уже уверенный в себе, воспринял слова Бури как насилие. Словно его, сытого, заставляют есть невкусное блюдо. Он взглянул на Бурю. Взгляды их встретились. Кадигроб понял. Внутренний его протест — не больше чем самообольщение. Это нужно признать раз навсегда. У него — хозяин, который требует повиновения, иначе его сотрут в порошок, уничтожат.

Литературные дела Кадигроба шли в гору. «Баллады» были переведены на русский язык. Кадигроб продолжал жить в сонном домике у старушки, работал при свете керосиновой лампы. Старуха, когда он исправно стал платить ей, прекратила свою воркотню. Она была неразговорчива, хорошо готовила, заботилась о его белье.

В свободное время Кадигроб уходил в конец Барачного переулка и садился на краю глубокого глинистого яра. Там, внизу, на песчаном дне, промытом дождевыми водами, рос могучий, словно кованный из металла дуб. Яр был такой глубокий, что гигантская крона дуба не дотягивалась до краев. Маленький человек смотрел на могучее дерево сверху вниз. Ему казалось, что оно унижено. Было что-то общее между ним и этим царственным дубом, посаженным в яму. Какое чудесное стихотворение можно об этом написать!

Кадигроба по-прежнему тянуло к стихам, но они не удавались ему. Он безжалостно рвал все свои творения.

Заботами Бури Кадигробу в старом многоэтажном доме отвели квартиру из трех комнат с балконом, выходившим на городской парк.

В тот же день Кадигроб нанял на базаре телегу, поставил на нее свой чемодан, связки книг, расплатился с хозяйкой. Телега, нагруженная скарбом холостяка, тронулась к новому жилью.

Широкоплечий возчик в полосатой матросской тельняшке, крупно шагая рядом с лошадью, говорил:

— Имущества у тебя на две корзины. В руках донести можно, а ты ломового взял. С запасом, значит, живешь. Русский человек все делает с запасом.

— Я не русский, а украинец, — с раздражением заметил Кадигроб.

— Украинец — родной брат русскому. Я как служил на «Мировой революции» — бронепоезд так наш назывался, — были там и китайцы, и мордва, и узбеки. И все жили как братья. Одна, значит, семья.

Кадигроб не ответил. Шагая рядом с лошадью, возчик тихонько запел: