Буря и Кадигроб вошли в переполненную ложу бельэтажа и оглядели затемненный партер, до отказа набитый людьми. На освещенной сцене, под портретами Ленина и Луначарского, написанными на фанере, сидел президиум — пожилые рабочие и молодая женщина в красной косынке. Все пришли прямо с работы, а может, у них не было во что переодеться.

У края сцены, наклонившись вперед, словно собираясь взмыть в воздух, стоял красноармеец в расстегнутой кавалерийской шинели и, поднимая руки кверху, громко читал стихи. Свет падал на него снизу, от рампы, освещая огромные солдатские ботинки и зеленые обмотки на худых ногах.

Красноармеец прочитал строфу и отошел на два шага назад. Свет упал на его матовое лицо. Он отбросил чуб с высокого лба, поднял черные вдохновенные глаза и снова сделал шаг вперед.

Под гром аплодисментов и топот красноармейских сапог чтец медленно, словно что-то обдумывая, сошел со сцены в зал.

— Вот это поэт! — восторженно крикнул рабочий, облокотившись на край ложи. — Наш, пролетарский!

— Кто, как его фамилия? — властно спросил Буря и достал блокнотик.

— Фамилию не разобрал: не то Каюра, не то Сосюра, — ответил рабочий, громко сморкаясь в клетчатый платок.

Глаза освоились с полутьмой зала, и Кадигроб увидел в партере много военных. Спросил:

— Откуда столько красноармейцев?

— Проездом. Катят на фронт, бить Врангеля, — ответили сзади.

На сцену выпорхнул паренек лет шестнадцати в замусоленной стеганке и, держа под мышкой видавшую виды шапку, прочел звонкие стихи о тем, как он с кузнецами перековывает планету.

Потом к рампе вышел из президиума лысый человек в старорежимной шинели трамвайного вагоновожатого. Напялив на нос очки в железной оправе, он промолвил:

— Я не поэт и не писатель… я критикан. — Подумав немного, он пояснил: — Как Белинский… Я перечитал немало рассказов современных литераторов и хочу навести на них нашу пролетарскую критику — в смысле того, насколько они удовлетворяют запросы трамвайщиков: слесарей, кондукторов и прочих трудящихся городского транспорта. Вот о чем, например, разглагольствуют некие писаки! — Вагоновожатый выхватил из кармана книжку в ярком голубом переплете и грозно потряс ею над своей лысой головой.

Микола сразу разглядел в его руке недавно изданный томик своих новелл.

— Вот сюда, на сороковую страницу, влепили рассказ под священным заголовком «Мать». И что же с этой матерью учинил автор?.. Ее убивает собственный сын! Не знаю, какой изверг может угробить свою мать, разве что какой-нибудь отпетый махновец… Но я понимаю, что под шумок хотел сказать сочинитель: мать — это революция, которую убивают порожденные ею дети!