— Ну, что же вы, словно в рот воды набрали? — спросил Бондаренко. В этом вопросе Отченашенко послышалось сочувствие.

— Я гадаю, шо такой справедливый совет подает нам в первую очередь наша коммунарская совесть, — промолвил Балайда и как ни в чем не бывало принялся за кулеш.

— Больно мал урожай у нас. Больше половины земли гуляет порожняя, незасеянная, — напомнил Василь Отченашенко и посмотрел на отца.

— Раз надо, так надо. Разговор тут короткий, оставим по десять пудов зерна на едока, все остатки государству. Но треба, шоб и куркули наши тоже раскошелились и помогли нашему обществу, — потребовал Плющ.

— Ну что же, вразумим и куркулей. Пошлем на переговоры с ними учительшу, — промолвил Отченашенко. — Вы согласны, товарищ Томенко?

— Согласна, — сказала Ангелина Васильевна. — Но полагаю, что одной агитацией их не прошибешь. После введения нэпа кулаки совсем обнаглели. И ученые: Каин собирает всю политическую литературу о нэпе.

— Силком треба брать, — в который уже раз потребовал непреклонный Плющ.

— Похоже, разногласий у нас не предвидится. Вся коммуна зараз в степу. Голосую: кто за предложение председателя сельрады? — спросил Бондаренко, обводя взглядом товарищей.

Все до одного коммунары подняли руки.

Ночью Бондаренко отправил в Чарусу пять бестарок, доверху засыпанных молодым пахучим зерном — для голодающих на Волге.

XI

XI

Всю зиму Назар Гаврилович Федорец чувствовал себя отвратительно. Снились какие-то дурацкие сны, он вставал с постели чуть свет и целый день без толку, испытывая отвращение к самому себе, валандался по двору. Не хотелось ни есть, ни пить, ни разговаривать с домашними. Пересуды жены, дочери, сына раздражали его, он морщился, как от зубной боли. Состояние было такое, будто ему нагадили в душу. Жена, обеспокоенная резкой переменой в муже, все допытывалась, что с ним стряслось, а он или отмалчивался, или ругал ее самыми последними словами.

«Действительно, что происходит со мной?» — размышлял старик, стремясь найти истинную причину своей озлобленности. И как-то, под новый, 1922 год, вдруг ощутил болезненную потребность повидать таких же, как и он, униженных и оскорбленных, обиженных советской властью людей. Как они там живут, что думают, на что надеются? Неистовая натура Федорца жаждала деятельности.

Назар Гаврилович запряг свою лучшую лошадь в сани и, сказав жене, что вернется лишь к вечеру, отправился в Куприево. Он давно собирался поделиться своими тревогами с Семипудом, но все как-то не хватало времени, и виделись-то они мельком, на людях, перебрасываясь двумя-тремя ничего не значащими фразами. И оба сознавали, что поговорить им есть о чем, надвигаются события, касающиеся всех богатеев в округе.