«Вылитый Николашка II», — с раздражением подумал Назар Гаврилович, не любивший людей, подражающих кому-нибудь, перенимающих чужие манеры и привычки.

— Позвать бы еще попа да Козыря, и, считай, весь церковный синклит в сборе, — подсказал Федорец и выжидающе посмотрел на Наталку. От нее исходил тонкий аромат духов, но Назар Гаврилович знал — это не духи, а запах невзрачной травки «ржицы»: девчата перекладывают ее колосками свою одежду и всю зиму пахнут знойным, сладковатым запахом лета.

— Зараз я их покличу, — девка, молодо зашумев юбками, исчезла.

— Идем это мы проулком и вспоминаем, как Гришка Брова сколачивал куприевскую республику. Тебя он хотел министром назначить, — сказал Живоглот и громко рассмеялся. В горке задребезжала посуда.

— Вспомянул покойника! А меж тем добрые парубки были: Гришка да мой Микола. И вот ни одного уже нема в живых, списала их советская власть. Скоро и нас, если будем сидеть сложа руки да чухаться, спишет в расход, — загробным голосом произнес Назар Гаврилович и нахмурился. Воспоминания о сыне всегда делали его злым.

Живоглота он недолюбливал. Живоглот был глуповат и не мог самосильно постоять за себя. Как-то при гетмане он продал на ярмарке в Чарусе пару волов и получил за них чувал твердых, как картон, карбованцев. А на второй день красные партизаны шуганули гайдамаков, и Живоглот на вырученные от продажи деньги только и смог купить деревянную люльку. Вот и сейчас он достал эту злополучную люльку и большим пальцем набивает в нее курево. Другой на его месте давно бы ее выкинул — свидетельство своей дурости. А он бережет — все-таки вещь, за которую дорого заплачено.

Первым пришел отец Пафнутий, вынул из широкого кармана огромный серебряный крест на цепке, надел на свою багровую шею.

— Ношу в кармане, ибо натирает на ходу выю, — объяснил поп.

Минут через пять явился невзрачный и робкий Козырь. Оглядев сборище, заикаясь спросил с порога:

— Может, не надо? Проследят, скажут, шо мы заговор против власти надумали. Собаку хорошо дразнить, когда она на цепи.

— Отвага мед пьет и кандалы трет, — напомнил Назар Гаврилович. — А мы тебя свистнули Новый год справлять вместе с нами.

— От своей тени никуда не уйдешь, товарищ Козырь, — насмешливо сказал Семипуд и кивком головы показал гостю на лавку, приглашая садиться.

Мужчины расположились за столом, на котором аппетитно скворчала яичница; хрустальный графин с самогоном отбрасывал на потолок солнечные зайчики, и они порхали там, словно бабочки-капустницы.

— Я собрал вас сюда вот зачем, — властным голосом начал Федорец, усевшийся в голове стола под иконами. — Надо нам совместно решить головной вопрос жизни. Большевики наступают, берут за горло нашего брата, а мы сидим, дожидаемся, когда нас переколотят в одиночку.