Семипуд выписывал газету. Обладая цепкой памятью, он всегда был в курсе событий, происходивших в стране. За время отсидки Федорец не видел ни одного номера газеты, а вернувшись домой, занялся уборкой урожая, затем продажей зерна. Отстал он от событий, словно метель вьюживших в России. В минувшем году газеты он читал от случая к случаю, они вызывали в нем отвращение, почти физическую тошноту.

— А, не усидел-таки в своей берлоге, явился, — обрадованно пробасил Кондрат Фомич, увидев на пороге запорошенного снегом закадычного своего друга. — Заходи, дорогим гостем будешь.

Семипуд лежал на деревянном полу у печки, на разостланном кожухе.

Он надел на голое тело вышитую крестиками рубаху, заправил ее в широченные запорожские шаровары.

Друзья присели к столу, застланному синим узорчатым платом со следами пролитого взвара. Федорец оглядел комнату и заметил на подоконнике аккуратно сложенную стопку газет.

— Приехал к тебе отвести душу, полистать большевистскую прессу, — проговорил Назар Гаврилович и признался: — Отстал я от жизни на целый год. Треба наверстать.

— Раз приехал — читай, просвещайся. Немало бед свалилось на нашу голову за этот год, будь он проклят. — Семипуд переложил на стол пачку газет. — Ну ты посиди тут над газетами, а я схожу к Маценко за жинкой и Наталкой, они там гаданием занялись. Пусть приготовят нам чего-нибудь выпить и закусить, ведь завтра у людей Новый год. Помнится, в этот день я вставал до света и, набрав полные карманы пшеницы, ходил по соседям посевать и читать колядки. Давным-давно это было. Блаженное время — не то что теперь.

— Ну теперь никто посевать не станет, нет у людей пшеницы. И рады бы, да нечем. Все замели голоштанные Бондаренки, — с неукротимой злобой ответил старик.

Оставшись в хате один, Назар Гаврилович развернул пожелтевший номер «Правды» от 3 июля, отпечатанный на дурной бумаге, привычно пробежал его глазами. Обожгло сообщение: «Французское правительство отказало врангелевцам в помощи». В следующем номере газеты были напечатаны совсем уже безнадежные вести: «Врангель обратился в Лигу Наций с мольбой о спасении его армии от голода и тифа».

— Так-так, значит, и барон списан в расход. А я-то по дурости своей надеялся на него, — произнес Федорец вслух и раздраженно расстегнул ворот рубахи. В натопленной горнице было душно, сладко пахло сухим хмелем и тестом.

Он торопливо перелистал газеты, сложенные по числам, как календарные листки, с болью прочитывая короткие заголовки: «Вблизи Одессы обнаружены залежи бурого угля», «Уничтожение кулацких шаек в Тамбовской губернии», «Ликвидация махновских банд на Полтавщине», «Высший суд Англии утвердил фактическое признание Советской России и гарантировал ее золото от конфискации», «Германское и норвежское правительства решили оказать помощь голодающим России», «Фритьоф Нансен выезжает в Москву для организации помощи голодающим», «Советская власть отпустила девять миллионов пудов семян для обеспечения полей Поволжья», «В Петрограде раскрыт контрреволюционный заговор».