«В июле ничего утешительного нет. Разве что на Курской железной дороге во время катастрофы погиб Артем, изобретатель аэромотовагона, Абаковский и еще какие-то коммунисты. — Федорец не спеша перелистал августовские номера «Правды», внимательнее всматриваясь в каждую страницу. — В августе такая же неприглядная картина. Поглядим, чем порадует нас сентябрь. Персидское правительство отпустило двадцать тысяч пудов риса и сорок тысяч пудов хлеба голодающим… Чичерин послал румынскому правительству ноту с требованием выдать Махно, укрывшегося в Бессарабии. Голод, голод, голод!» Старик расчувствовался и даже вздохнул.

— А это что такое? «Смрадный труп», — прочел Назар Гаврилович.

В передовой статье с негодованием сообщалось, что Лига Наций отвергла предложение знаменитого норвежского путешественника Фритьофа Нансена — отпустить средства для организации помощи голодающим России.

«Там, над Волгой, умирают двадцать миллионов человек, они варят траву, едят глину, чтобы хоть чем-нибудь набить пустые желудки, — с нарастающим удовлетворением прочел Назар Гаврилович. — А Лига Наций надеется, что мы подпишем договор, который отдаст за кусок хлеба мировому капиталу Советскую Россию».

В горницу вместе с маленькой женой и высокой дочкой вошел хозяин. Обметая веником ноги, спросил с порога:

— Ну, отыскал что-нибудь успокоительное для души?

— Только растревожился от этих новостей. Лучше не читать чертовых газет. Вон Каин, тот, окромя Евангелия, не признает никакой литературы.

— Ну это ты напрасно, Назар Гаврилович. Есть в газетах немало радостей и для нас с тобой, но об них разговор будет опосля. Каин доведался, что ты у меня прохлаждаешься, и пожелал с тобой повидаться. Ведь ты в нашей компании самый мощной. За Живоглотом пошлем и сварганим маленькое совещаньице, потолкуем, как нам бороться с коммуною. — И, повернувшись к дочери, приказал: — Наталка, сбегай за Живоглотом, покличь его до нас, скажи, зовут на чарчину горилки. А то еще побоится прийти.

Разрумянившаяся Наталка, в желтом дубленом полушубке, с повязанным на голове пуховым оренбургским платком, выпорхнула за дверь, впустив в жарко натопленную комнату струю прохладного воздуха.

Жена Семипуда проворно затопила печь, разбила над огромной сковородой две дюжины красноватых утиных яиц и через каких-нибудь десять минут сунула сковороду на рассыпанный в печи жар.

Каин и Живоглот явились одновременно, оба в праздничных кожухах, едва уловимо пахнущих ладаном и закапанных церковным воском.

— Вот, кажется, мы и в сборе, — пожимая Федорцу руку, обрадованно прошепелявил Каин. Солнечные лучи преломлялись в затканном морозным узором окне, осветили его тщательно подстриженную рыжеватую бороду, вздернутый нос, холодные выпуклые глаза.