Фильм и огорчил, и обрадовал Александра Ивановича. Огорчил потому, что весь был обернут в прошлое, а обрадовал тем, что все-таки это был первый советский фильм. За ним последуют другие, лучшие, может быть — о гражданской войне, о современности.

Подойдя к дому, Александр Иванович пропустил Дашу в подъезд, вошел за нею следом и уже на лестнице, повинуясь какому-то непонятному, знакомому по войне предчувствию, оглянулся: в полутьме, у входной двери, сутулился невысокий человек. Иванов вгляделся и скорее догадался, чем узнал Лифшица.

— Арон, ты?.. Ты ко мне? — растерявшись от неожиданности, спросил Александр Иванович и тут же подумал, что не надо было спрашивать, это обидно для товарища. Ведь и так ясно, что комдив мог прийти в этот дом только к нему.

— Да, к тебе. Битых два часа жду, выкурил целую коробку папирос.

Лифшиц, подойдя, поцеловал товарища в губы.

— Ну пойдем, что же мы тут стоим? — не слишком радушно пригласил Иванов гостя. Неожиданное появление Лифшица, несмотря на их прежнюю дружбу, сейчас было неприятно ему.

Смущение и скованность Арона при встрече в Кремле настораживали. И затем этот его отказ ехать на подавление кронштадтского мятежа. Лифшиц сослался на желание послушать Троцкого, возглавлявшего оппозицию против Ленина. Все это еще тогда возмутило Александра Ивановича — так это не походило на прежнего Лифшица, которого он знал не один год.

Но делать было нечего, отказать боевому товарищу в свидании Александр Иванович не мог, хотя его могли потянуть на партбюро за то, что он впустил в общежитие Свердловки оппозиционера. А в том, что начдив оппозиционер или вскоре станет им, Александр Иванович не сомневался.

Два года Лифшиц не подавал о себе никаких вестей и вдруг свалился как снег на голову! Каким-то врожденным чутьем, по едва уловимым повадкам гостя механик понял, что этот визит неспроста.

Втроем они вошли в комнату, слабо освещенную уличным фонарем. Даша повернула выключатель, но свет не вспыхнул.

— Опять пережгли пробки, — с досадой сказала Даша. — Нет ли у вас, Арон, спичек?

Пошарили по карманам. Спичек ни у кого не оказалось.

Александр Иванович подошел к мраморному подоконнику, заваленному книгами и освещенному с улицы желтым светом, сказал усмехаясь:

— Вот всегда так: кто-то из соседей пережжет пробки, а мне приходится зубрить здесь, на подоконнике, как заправскому студенту. Благо уличный фонарь горит до утра.

— Ну, что ж, это даже к лучшему, полумрак располагает к задушевной беседе, — улыбнулся Лифшиц, вешая шинель на гвоздь, вбитый в стену.

— А ты пришел ко мне на задушевную беседу? — спросил Иванов и насторожился. Он догадывался, о чем пойдет речь.