Зарабатывал Ваня в полтора раза больше отца.

Ване нравились строгие порядки, заведенные в депо.

Старичок кассир в полотняной толстовке требовал предъявить медную марку с выбитым на ней рабочим номером. После этого он выдавал деньги в холщовом конверте, в котором лежала расчетная книжка с аккуратно внесенными в нее записями вычетов.

В первую же получку Ваня обрадовал Шурочку — купил ей дешевенькие туфли на невысоком венском каблучке; во вторую приобрел ботинки для себя, а отцу купил полбутылки водки. Все оставшиеся деньги, до последней копейки, он отдал сестре, которая вела хозяйство.

Заработки Вани сразу поправили положение семьи. Два раза в неделю Шурочка ходила на базар за снедью, готовила дома мясные обеды, покупала на завтрак пузанки — небольшие серебристые сельди, и пахучий пеклеванный хлеб.

Она окрепла и превратилась в хорошенькую худенькую девушку; на нее уже заглядывались на улице незнакомые мужчины.

По настоянию отца Шурочка поступила в фельдшерскую школу, которую и должна была окончить в будущем году.

Однажды в трамвае Шурочка встретила свою школьную подругу Алю Томенко. Они не виделись два года. Аля Томенко познакомила ее со своим мужем — красивым крестьянским парнем, назвавшимся Балайдой.

— Станешь фельдшером, приезжай работать к нам в Куприево. У нас крепкая коммуна, и люди прекрасные, бескорыстные, — сказала Аля.

И Шурочка не раздумывая дала согласие.

Как-то в трамвайное депо, в ночную смену, явился секретарь комсомольской ячейки Маштаков. На нем была финская шапочка с помпоном. Он собрал бывших фабзавучников и, расспросив об их работе, как бы между прочим спросил, не знает ли кто-нибудь из них Арона Лифшица.

— Как не знать, я знаю, — ответил Ваня. — Известный в нашем городе революционер. Сейчас он командир дивизии. Мне о нем Лука Иванов не одну историю рассказывал, Лука у него в дивизии служил.

— Был конь, да изъездился, был революционер, а стал фракционер. Свихнулся человек, стал загнивать, как надкушенное яблоко, — заявил Маштаков, закуривая папиросу. — Короче говоря, залетел к нам в Чарусу воду мутить, пытался выступить на партийном собрании на паровозном заводе. Но его сразу раскусили, прогнали взашей. Возможно, завтра он попытается выступить у нас на открытом партийном собрании. Я бы хотел, чтобы на собрание явилось побольше комсомольцев. Нельзя давать ему разглагольствовать.

— А как ты ему не дашь? — усомнился Нуллер. — На глотку ведь не наступишь. Да и глотка у него широкая.

— Ну, для этого много есть способов. Например, свист. Среди вас, наверное, найдутся заядлые голубятники? — спросил Маштаков.