Все эти радостные события совпали с XIII съездом партии, проходившим в Москве. Ковалев был делегатом съезда от кронштадтской партийной организации и просил друзей подождать его. 31 мая съезд, продолжавшийся свыше недели, окончил свою работу, и в ту же ночь немногочисленные семьи Ивановых и Ковалевых, сдав свои комнаты в общежитии и собрав нехитрые пожитки, поездом отправились в Чарусу.

Ехали в синем вагоне первого класса, заняв два смежных купе. Мужья и жены — в одном, Лука в соседнем, вместе с семьей работника ГПУ, едущего из Москвы на Украину, к месту нового назначения.

Как водится в дороге, встали поздно. Пока мылись, покупали на станции еду и завтракали, прошло полдня.

На крупной узловой станции хорошенькая официантка принесла из ресторана горячий обед. Пообедали, соснули еще часок, затем почитали свежие газеты, в Харькове прогулялись по перрону вокзала, и длинный день подошел к концу.

В вагон задувал свежий дождевой ветер. Александр Иванович через раскрытое окно бездумно глядел на кружившиеся степные дали, подернутые нежнейшими сиреневыми сумерками. Ковалев набивал табаком тонкие гильзы.

— Что ты там все рассматриваешь? — спросила мужа Дарья Афанасьевна и по привычке подергала волоски на своей родинке.

— Воевал я здесь… Прекрасные, но бандитские места.

— Да и теперь довольно часто попадаются в газетах заметки о нападениях на поезда. Во вчерашнем «Коммунисте» сообщают, что был ограблен одесский курьерский, — Ковалев подал газету.

Поезд, тяжело дыша, медленно взбирался на подъем. Александр Иванович по-прежнему не отрывался от окна. Наконец увидел памятную ему каменную будку путевого обходчика, разглядел босую женщину со свернутым зеленым флагом в руке и медным рожком, подвешенным к кожаному поясу. Женщина провожала глазами поезд, ее взгляд скользнул по зеркальным окнам синего вагона и безразлично встретился с насторожившимся взглядом Иванова. Женщина не узнала его. Сколько людей видела она ежедневно в поездах, пролетающих мимо! Но Иванов ждал встретить ее и узнал. Он не мог ошибиться. Это была Евдоха, та самая, у которой он провел полный треволнений день после своего бегства из-под расстрела. Давненько это было, и все же сердце защемило от воспоминаний, воскресивших драматическую страницу его жизни.

Рядом с Евдохой стоял высокий мужчина в сапогах, со стриженой непокрытой головой. «Муж или любовник?» — ревниво пронеслось в голове Иванова.

На насыпи, поросшей сочной травой и щедро осыпанной цветами, паслась пятнистая корова; чуть в сторонке, с цигаркой в зубах, сидел босой, очень знакомый по виду подросток. «Да это же сын Евдохи!» — сообразил Иванов. Как же он вырос! И будка, и женщина с мужчиной, и корова, и подросток все уменьшались, удаляясь, и вскоре исчезли из глаз.