– Ну, ну… Изволь, я успокою тебя: не стану ни плакать, ни говорить тебе о том, что чувствую, что меня мучит, только не переставай любить меня. – Юлия Васильевна обвила руками его шею.

– Ну вот так лучше, только дай мне время… Нужно писать, да того и смотри – кто-нибудь войдет…

– Что же ты мне не расскажешь, в чем состоит донос на тебя?

– Э, мой ангел, это мерзость, о которой не стоит говорить… И слуха твоего сквернить не хочу…

– Ты опять что-то скрываешь от меня… Тебе совестно мне признаться… Верно, есть в этом доносе правда?

Рыбинский нахмурился. Эта продолжительная беседа на одну и ту же тему надоела ему; привязчивость Юлии Васильевны делалась ему противна, но он сдержал себя, чтобы не сказать чего-нибудь слишком грубого.

– Правда или нет – это все равно, – сказал он довольно сухо, – только совеститься и скрывать мне нечего, потому что это известно всему городу; и если тебя мучит любопытство, то ты можешь узнать все от первого встречного… Но я тебе повторяю, что не хочу оскорблять твоего слуха, передавая те мерзости, в которых меня обвиняют… Ну, однако, поди, пожалуйста, Юлия… Мне некогда… Да и право, муж войдет… Нехорошо…

– Ну, ну, уйду… Только не сердись и поцелуй меня…

Никогда Юлия Васильевна не была так противна Рыбинскому, как в эту минуту, и никогда он не целовал ее так холодно, как в этот раз.

«Нет, это из рук вон противно, – думал он, провожая глазами Юлию Васильевну. – Эта история становится серьезна и скучна… Женщине благо начать, а там ее упрекам, ее требованиям и конца не будет… Нет, видно, надобно как-нибудь кончить… Она начинает играть в очень опасную игру… Пожалуй, затянешься так, что после и выхода не будет…»

А Юлия Васильевна в то же время думала: «Нет, нет, он стал не тот, он, видимо, отделывается фразами, отшучивается… Он намерен бросить меня… Я ему надоела… Надобно наблюдать за ним и не выпускать из рук…»

X

X

Грозные следователи приехали, и следствие над Рыбинским началось. Хотя следствие это производилось по секрету и следователи все свои действия покрывали непроницаемой тайной, но в городе все было известно еще до их приезда, а таинственностью своих действий следователи утешали только сами себя, потому что каждый их шаг, каждая строка, выходившая из-под их, покрытого мраком, пера, в ту же минуту становились общим достоянием. Этому много способствовал сам Рыбинский, нарочно оглашавший все, что следователи особенно желали бы скрыть. И напрасно ретивые следователи, воодушевленные лично им высказанным желанием губернатора, старались отыскать обстоятельства, которые могли бы обвинить Рыбинского: он везде выходил чист и прав. Сам он давал на все запросы следователей письменные объяснения очень ловкие, определенные, написанные тоном умеренным, скромным, но с достоинством. На запрос относительно побоев, будто бы нанесенных Рыбинским Осташкову, он отвечал с иронией, что хотя губернатору должно быть известно, что подобные жалобы не имеют никакого значения и силы, если не подтверждены свидетельством посторонних лиц, которых Осташков не указывает, и хотя его превосходительству не следовало бы даже принимать подобной бездоказательной просьбы, а не только назначать по ней следствие; и хотя ответ обвиняемого подобным образом может быть определен заранее, но он считает себя обязанным отвечать, что он никогда не бил Осташкова, и в то же время заявить, что он оскорблен доверием, которое его превосходительству угодно было дать такой бездоказательной клевете, и полагает, что и все дворянство уезда, удостоившее его избрания в свои предводителя, сочтет себя оскорбленным в его лице. На запрос о жалобе Осташкова, что он не захотел принять участия в притеснениях, нанесенных ему его отцом и дядей, Рыбинский отвечал, что он не хотел только допустить вмешательства в это дело Паленова, который без всякого права и без всякого основания осмелился обратиться к нему, предводителю, с письмом, наполненным неуместными и оскорбительными выражениями, а что он не оставил просьбы Осташкова без внимания – и это гг. следователи могут видеть из того, что на другой же день был послан вызов к отцу Осташкова, по которому он и явился: выслушавши же его объявления Рыбинский нашел, что, в пределах данной ему власти, он не мог взять на себя права решить это дела, требующее судебного разбирательства, хотя и считает отца Осташкова совершенно правым, а жалобы на него сына неосновательными. При этом, как доказательство вздорного характера Паленова, Рыбинский представил прошение на него, поданное к нему Александром Никитичем. Расспросы и розыски следователей по указаниям Паленова также ни к чему не повели. Никто не мог запретить Рыбинскому держать у себя хор певчих, а на безнравственность его отношений к своим горничным никаких улик не оказалось. Когда было получено от губернатора предписание присоединить к следствию сведения, полученные губернатором о Параше, все полагали, что пред этим обстоятельством Рыбинский наконец станет в тупик и запутается; но он объяснил, что Параша, вследствие дурного своего поведения и наклонности к пьянству, доводившему ее до припадков бешенства, была отправлена им, для исправления, в дальнюю вотчину, под надзором старосты, вместе с незаконно прижитыми детьми, что она бежала оттуда и в пьяном виде поймана здесь в городе и привезена была к нему, что вследствие изъявленного ею раскаяния и желания выйти замуж за одного из крестьян той вотчины, она вновь отправлена им туда, и что если раскаяние ее было искренно и она не изменила своему намерению, то, вероятно, в скором времени, а может быть уже и теперь, вышла замуж, согласно собственному своему выбору и желанию. Давши это объяснение, Рыбинский в то же время послал нарочного в ту губернию, где находилось имение, куда отправлена была Параша; этому нарочному была вручена довольно значительная сумма денег, часть которой он должен был отдать Параше, как приданое на ее свадьбу, а остальное употребить по усмотрению, в случае если по требованию следователей Параша будет подвергнута допросу и будет давать неблагоприятные для Рыбинского показания.