– Давно знаю и смеюсь над всем этим… Здешняя сволочь воображает, что коли губернатор прогневался на кого, так и пропал тот человек… А вот я посмотрю, что-то они тогда заговорят, когда я разобью все эти козни, да еще потребую от губернатора удовлетворения: как он смел оскорбить предводителя дворянства: назначил над ним следствие, не имея достаточных доказательств кроме жалобы дурака Осташкова и доноса какого-нибудь подлеца Паленова.

– Как, разве Осташков на тебя жаловался?

– Как же…

– Ах, мерзавец… Да за что же?

– Черт его знает… Не знаю хорошенько… что я не исполнил, что ли, его просьбы и приколотил его… как он приходил просить… Помнишь?

– Ах, каналья этакой… Да ведь это было у меня в доме, следовательно, я свидетель… Ха, ха, ха!.. Каков!.. Что Юлия Васильевна, что благодетели… Отогрели змею на сердце…

– Ну, да что, об этом не стоит говорить… Это его подбил Паленов… Но вот что всего интереснее – это донос Паленова…

– Да в чем же он, в чем состоит?

– Пойдем в кабинет, я тебе расскажу… При Юлии Васильевне неловко: в таких преступлениях он меня обвиняет… И ведь, что всего забавнее: они покрывают это, вероятно, тайной, а меня давно обо всем уведомили…

Рыбинский вышел под руку с Кострицким, а Юлия Васильевна опять осталась в неведении и беспокойстве… Ее мучило любопытство и почему-то ревность. С досады она готова была заплакать. В это время к ней прибежала Сашенька, веселая и счастливая, как всегда. Юлия Васильевна с досадой оттолкнула ее от себя.

– Поди прочь, – сказала она ей, – твой отец мерзавец, ябедник… Он написал жалобу на своего благодетеля, на Павла Петровича. Поди вон отсюда… Не надоедай мне.

Удивленная и испуганная Сашенька вышла из гостиной тихими шагами. В уме ее как будто врезались слова, что отец ее мерзавец, ябедник. Она побежала рассказывать об этом Уляшке, которая помогла ей уразуметь эти слова.

Целый день Юлия Васильевна искала случая остаться наедине с Рыбинским, но случай, как назло, не представлялся. На другой день, однако, она улучила удобную минуту, когда муж ушел куда-то, и вошла в кабинет к Рыбинскому. Он что-то писал.

– Послушай, Поль, – сказала она с упреком, садясь возле него. – Ты нынче просто бегаешь от меня…

– С чего это ты взяла, Юлия, ты видишь как я занят…

– Но, мне кажется, прежде всех занятий тебе следовало бы успокоить меня… Ты знаешь, что я вынесла в эти дни по твоей милости… Ты должен бы был бросить все твои дела и подумать прежде всего обо мне…

– Ну, извините, Юлия Васильевна, вы меня должны знать… Вам должно быть известно, что я не способен на такое самоотвержение, чтобы бросать все свои дела при подобных обстоятельствах, когда на карте поставлена моя честь и мое самолюбие… Я не мальчик, а сорокалетний мужчина… И я никак не ожидать, чтобы вы стали требовать от меня подобных пожертвований… Я слыхал, что любящие женщины неспособны на такие эгоистические требования…