– Я, оскорбительное… Я… вам… – лепетал озадаченный заседатель. – Я всегда… Я никогда, Юлия Васильевна… кроме благоговения… кроме восторга…

– Я вам повторяю: оставьте меня с вашим благоговением и восторгом… Я не нуждаюсь в них…

– Но вы забываете, Юлия Васильевна… чем вы мне обязаны… Без меня… вас может быть… Никто не хотел вступиться за вас… Один я…

– Как вам не стыдно хвалиться перед женщиною пустой услугой, которую вы ей оказали… которую вы обязаны были оказать, если вы порядочный человек… Но порядочный человек никогда не станет напоминать об этом женщине… Я вас благодарила за услугу, которую вы мне сделали… Чего ж вы еще хотите от меня?…

– Если бы вы понимали меня, Юлия Васильевна… Если бы вы знали, что я чувствую… вы не говорили бы так… вы пожалели бы этого человека, который… который…

– Который, случайно оказав женщине ничтожную услугу, считает себя вправе говорить ей оскорбительные вещи и ожидать от нее какого-то особенного внимания, которого она никому не оказывает, кроме своего мужа… Стыдитесь… Вы мне смешны… Вот мой дом… Прощайте…

И Юлия Васильевна отвернулась от заседателя и быстро вошла в ворота, оставив у них своего поклонника, прежде нежели он успел снять шляпу, чтобы поклониться.

– Ах ты, черт тебя возьми… – проговорил заседатель, поправляя шляпу и с остервенением потрясая тросточкой, которою был вооружен. – Погоди ж ты… Будет и на нашей улице праздник…

И он отправился на бульвар сплетничать насчет предмета своего поклонения.

Юлия Васильевна, придя домой, плакала до истерики. Она посылала даже проклятия Рыбинскому за то, что он не едет утешить ее и успокоить. На следующий день Рыбинский явился. Юлия Васильевна была несказанно обрадована его приездом, но ей все как-то не удавалось остаться с ним наедине. Рыбинский как будто умышленно избегал этого. В присутствии мужа он очень много извинялся пред Юлией Васильевной за Парашу и выразил надежду, что она не обращает на это внимания и что это обстоятельство не так напугало ее, чтобы потревожить ее драгоценное здоровье. Юлия Васильевна пристально вглядывалась в лицо Рыбинского, чтобы прочитать на нем что-нибудь, ловила его взгляды, чтобы узнать хоть из них что лежало у него на душе, но лицо Павла Петровича было совершенно весело и покойно, а в глазах его Юлия Васильевна не могла изловить никакого особенного выражения, как будто Рыбинскому нечего было сказать ей, нечем поделиться.

– А что это, дружище, на тебя за напасть? – спросил Кострицкий в присутствии жены. – Слышал ли ты? Здесь с часа на час ждут следственной комиссии над тобою… Вчера и на меня здешние скоты смотрели как-то особенно, точно я соучастник в твоих преступлениях… Зная наши дружеские отношения, не хотели сказать мне, в чем дело, но, видимо, все ждут тебе какой-то беды… Слышал ты что или нет?