— С Самвелом и Согомоном, — ответил Сароян.

— И с Европой познакомился?

— Да, был у Согомона дома.

— И везет же тебе, председатель, — всплеснул руками Саркис, искренне сочувствуя. — Достались тебе пустотелки. — Саркис роста невысокого, коренастый, с багровым лицом, по самые глаза заросшим рыжей с проседью щетиной. У него густые рыжие брови, которые нависают над самыми глазами, бесцветными и колючими.

— Когда пшеницу моют в речке, — пояснил Саркис, — наливное зерно тянет книзу, а пустопорожнее, плевел, всплывает вверх. Вот на этот плевел, что остается наверху, ты и наскочил, — заключил он.

«Интересно, к какому зерну он относит себя, к пустотелкам или к тем, что тянут вниз?» — с улыбкой подумал Сароян.

Разговор этот происходил в доме Саркиса. Хозяин был немало польщен тем, что новый председатель посетил его раньше, чем других. Эту честь он целиком отнес за счет дома, не иначе. Ведь интересно же, простой человек, а поставил себе дом как какой-нибудь Манташев.

Что верно, то верно. Дом тугоухого Саркиса был не на последнем счету в Мецшене. Каменная лестница, резной петух с пробитым гребешком на крыше, стальной поскребок у лестницы, о который нужно очищать ноги, когда входишь в дом, — все честь по чести, как подобает дому в Мецшене.

Саркис строил этот дом всю жизнь, последний гвоздь был вбит перед самой революцией. Крепкий, стоящий дом, ничего не скажешь.

В глубине души Саркис был убежден — не будь землячества в Баку, которое так или иначе помогало ему, чем могло, не стоять бы так щегольски этому дому. Но при людях он предпочитал молчать об этом. Ему было более приятно утверждать, что дом этот поставлен им, его потом, его умелыми руками, — это льстило самолюбию.

Настроение Саркиса сразу упало, когда Сароян, навестив его, не пошел смотреть комнаты, граммофон с красной трубой — предмет обожания всей мецшенской ребятни, а попросил хозяина показать… поголовье скота в личной собственности хозяина.

Местом для беседы с председателем Саркис избрал висячий деревянный балкон, откуда открывался вид на все село и далеко за ним. На балкон был вынесен табурет для гостя.

Погода стояла переменчивая, как бывает, когда осень погасла, а зима еще не наступила. То густой туман закрывал весь горизонт, то вдруг открывалась просека, в которой, как в перевернутом бинокле, был виден давно покинутый молельщиками белый, почти игрушечный монастырь… И голос Атанеса, конечно, который все время звенит в воздухе, не поддаваясь никаким изменениям и переменам в погоде.

Возле балкона, в поредевшей листве тутовника, ветви которого заглядывали в окна дома, весело чирикали разжиревшие за лето воробьи.