Ко мне подъезжает Бениамин. Шепчет на ухо, слегка наклонившись ко мне:

— Отзовись. Прими вызов! Посмотрю, что за джейран, какой у него ход.

Я обомлел. Хорошо сказать — прими вызов. Он в два счета обскачет меня. Не конь под ним, а молния, настоящий джейран. Всю жизнь мечтал о таком позоре. Иди сразись сам! Нечего прятаться за спину маленького.

Но я ничего ему не сказал. Только кивнул головой.

Когда противник еще раз вызвал соперника, я, ударив пятками по бокам полукровки, влетел в круг. Страха теперь не было. Одно нестерпимое желание скорее схлестнуться с взрослым джигитом охватило меня. И я ждал этой встречи страстно, тщеславно!

Нахчиваникский макар-баши посмотрел на меня, сперва удивился, потом страшно разгневался, что ему подсовывают соперника, которому в пору дудки дуть.

Я поднял свечой своего жеребца. Тугоуздый упрямец, он еще умел слушать руки хозяина. Противник мой во все глаза смотрел то на дыбом стоявшего коня, то на меня, слившегося с ним.

— Да кто ты будешь родом, желторотый? Каких ты кровей? — крикнул он мне, смягчившись.

Я назвался. Противник мой просиял.

— Внук Заруи? Орел, значит.

Потом добавил:

— Дядю твоего не очень уважаю. Богатых хлебосолов не терплю. А перед памятью бабушки готов шапку спять. Бой-баба была. Ну, давай, потягаемся, орленок. Такому сопернику и возраст можно спустить.

Мы вышли из круга. Село Нахчиваник, как все карабахские села, живописно расположилось на горе, на самой ее верхушке.

Отсюда, с этой высоты, стремительно падает вниз по косогору узкая белая дорога, которая тут же, на глазах, нырнув в густой тутовник, начисто исчезает, чтобы через несколько минут вынестись на равнину, хорошо обозреваемую из села, особенно если смотреть на нее с плоских крыш домов.

Когда мы ухо к уху, придерживая коней, проехали по селу, я успел поймать на себе завистливые взгляды нахчиваникской ребятни, хлынувшей на кровли.

Также тихо, не опережая друг друга, мы въехали в сады.

— Давай начнем, малыш.

И скомандовал:

— По-е-хали!

Я пригнулся к шее лошади, делая вид, что пустил ее во весь опор, а сам придерживал ее. Жеребец мой злился, что я сдерживаю, но подчинялся. Мой противник легко обогнал меня, скакал на почтительном расстоянии впереди меня и, должно быть совершенно уверовавшись в свою победу, умерил ход своего разомчавшегося скакуна. Успокоив коня, сам успокоился. Привстал на стременах, выпрямился, посмотрел назад, на село, и, задвинув папаху к затылку, громко запел, считая дело конченым.