— Разные бывают колхозники, — начал Саркис. — Да и председатели не на одну колоду.

Он поудобнее уселся на подоконник, видимо намереваясь завести долгий и приятный разговор.

— Вот ты поголовьем интересовался, — продолжал Саркис, выпуская дым сквозь прокопченные усы. — Спасибо, если только с добрым намерением. А то был у нас один председатель — на словах держи всякую живность, как полагается по уставу, а со двора не смей угонять, а живность-то разная бывает. Одна копается в навозе и сыта, а другая начхать хотела на разных червячков, ей свежую траву подавай. А председатель — ни в какую. Трава общественная, мол, а вы частники, не дам пасти на колхозном пастбище.

— Прокатили? — улыбнулся Сароян.

— Прокатили, — облегченно вздохнул Саркис.

— Или вот Подисюда, — немного погодя сказал он.

— Его так звали?

— По книгам он числился как-то по-другому. То только Гриша, наш счетовод, знает, а мы его так.

— За что же ему такое нехорошее прозвище прилепили?

— Кому следует — сразу прилепят, — отрезал Саркис.

— Чем же плох был Подисюда?

— Сладу не было с ним. Крепко зажал нас. При нем духу нельзя было перевести.

— Выходит, все председатели были у вас нехорошие?

— Нет, зачем все. Вот, например, Арменак был хороший.

— И все же прокатили?

— Прокатили. Но только за доброту. Сердцем был мягок больше, чем следует.

Сароян рассмеялся.

— Это как в сказке: пойдешь налево — коня потеряешь, направо — сам погибнешь. Какой же тропинки держаться?

Над крышей что-то треснуло, загрохотало, ударила молния, прочертив потемневшее небо кривыми зигзагами.

Пусть не удивляются далекие северные друзья. У нас грозы и молнии не редки и зимою, не то что осенью.