У Ержана каждый солдат был на счету. Но оставить однорукого Земцова в бою он не имел права.

— Не могу я держать тебя в этом пекле, — сказал он.

— Понимаю... Но я не мальчишка, — возразил Земцов и опустил глаза.

Продвигаясь дальше по окопу, Ержан услышал за собой шаги, обернулся и увидел, что Раушан идет за ним. И вдруг он испугался за Раушан, испугался так сильно, что у него перехватило дыхание.

Остановившись, он сказал ей каким-то неверным голосом:

— Сейчас же уходи в свой взвод.

Она смотрела ему в лицо и, кажется, не понимала смысла его слов. Ержан попытался схитрить:

— Послушай, Раушан, немцы больше не пойдут в атаку. Тебе все равно здесь нечего делать.

Раушан покачала головой:

— Нет... Не нужно меня уговаривать, Ержан. Ты же слышал, что сказал Земцов.

И Ержан смирился.

— Тогда будь осторожна, Раушан, — сказал он прерывающимся голосом.

Обойдя взвод, Ержан расставил людей тонкой цепочкой и, таким образом, прикрыл место прорыва. Он опасался, что эта поредевшая цепь не сможет сдержать нового фашистского натиска. Но он ошибался. Люди как бы заново родились в бою, они были исполнены решимости принять любое сражение.

Когда Ержан вернулся в окоп, Борибай доложил:

— Принесли тело политрука.

— Где оно?

— Лежит на краю окопа. Спустить вниз?

Ержан не ответил. Он смотрел в сторону противника. У пригорка чуть поблескивали крохотными оконцами деревенские домики. Снег был изрыт гусеницами танков. Кусты тальника помяты. Врага не видно. Впереди на снегу чернеют тела убитых. Пепельно-свинцовые тучи висят низко, бросая на землю сумрачную тень. Вокруг страшная тишина, от которой звенит в ушах.

Ержан повернулся к Борибаю:

— Передай бойцам: пусть придут проститься с Кусковым.