Нам остается еще сказать несколько слов о личном характере Егора Петровича. Это далеко не самая легкая часть нашего очерка, потому что вообще у русских тружеников внутренняя их жизнь всегда бережется тщательно от всех глаз, и открыть ее – дело не легкое. Мы и не беремся за подобное разыскание, а только пометим некоторые из наиболее выдающихся сторон этого характера, которые обращали на себя невольно внимание всякого, несколько мыслящего человека.

Пылкое сердце, настойчивость и упорство в принятом решении составляли несомненную принадлежность характера покойного. Они, как легко можно убедиться из всего сказанного нами, доставили ему значительное общественное положение, но они же и были главными причинами испытанных им огорчений и неудач в свете и на службе. Он сам знал и силу, и слабость этих свойств своей природы и всемерно старался ограничить в себе те проявления их, которые плохо уживались с общественными кругами, где ему приходилось действовать. Зоркий, быстро соображающий ум скоро показал ему, что в известных сферах слишком яркое выражение самой справедливой мысли или слишком энергическое пожелание самого несомненного добра – способны задержать надолго их осуществление – и поэтому работа над самим собой началась у него с давних пор. Он употреблял особенные усилия для того, чтоб, по возможности, тушить в себе внутренний огонь, не дававший ему покоя всю жизнь. Плодом такого тяжелого перевоспитания себя, по нуждам времени и обстоятельств, была его строгая, отчасти суровая и, по-видимому, холодная физиономия, которая все-таки плохо скрывала неугасимый пыл его души: он пробивался наружу в звуках его голоса, в выражении его слова и взгляде. Как действовала вся эта борьба на слабый физический организм его – понять не трудно, да она еще, вдобавок, не приносила и не могла принести настоящих, желанных результатов. В сущности Е. П. Ковалевский ничего не мог победить в себе, представляя этой стороной своей жизни некоторое сходство с аскетами вообще, тем более страдающими от искушений, чем сильнее отражают их. Как только являлся случай, обстоятельство, противоречие, затрагивавшие непосредственно моральные основания его убеждений и верований – страстное одушевление овладевало всем его существом и уносило туда, где он не ожидал очутиться. Болеющий и расстроенный, он возвращался после того опять к своему тихому, сдержанному и сосредоточенному виду, но впечатление, произведенное неудержимым его порывом, часто переживало самый предмет, который его вызвал и редко было благоприятно Ковалевскому. Возмездия, какие затем придумывались оскорбленными самолюбиями и интересами, уже не удивляли его: он их встречал спокойно и равнодушно, как вещь естественную по себе и почти необходимую.