Это был второй перелом в его жизни. Получив оседлость в Петербурге, он уже является перед обществом как администратор, как важное должностное лицо, имеющее большой круг влияния. Предоставляем сказать биографии, как крепко взялся он, исполняя высшие предначертания, за знамя России на новом посту своем и как высоко опять поднял его в глазах славянских и азиатских племен, приведенных в недоумение последними неудачами нашими и парижским трактатом 1856 г.; мы займемся здесь преимущественно одной только чертой, до того не общей в нашей жизни, что она выдвинула Ковалевского вперед и обратила на него глаза и внимание всей нашей публики. Для Е. П. Ковалевского не было такого честного стремления на Руси, такого добросовестного труда и такого светлого начинания, которых бы он не понял или не знал, к которым остался бы холоден и равнодушен!

Как сберег он и развил в себе эту общность с духовными, умственными, жизненными интересами русского мира, с замечательнейшими сторонами его развития, будучи постоянно оторван от него своими путешествиями и занятиями, теряя его иногда из вида по целым годам? Правда, что характер поручений, им исполняемых, и точка зрения, на которую он становился при этом, могли отчасти воспитать в нем эту нравственную черту. Он старался иметь дело преимущественно с народными массами – везде, где ни был, и в изучении их свойств и природы почерпнул много важных уроков. Следы такого искреннего, любовного изучения народностей видимы в печатных его отчетах о своих странствованиях, но они еще сильнее сказывались в его беседах. Сколько раз он горячо утверждал, что ему приходилось не однажды встречать, в самых грубых и невежественных племенах, бессознательное проявление ума и даже гениальности, что он приводим был иногда в недоумение понятиями, замечаниями, смыслом людей, варварские обычаи которых, по-видимому, не оставляли возможности для какого-либо развития и сколько раз также восторженно упоминал он о смелой изобретательности, проявлявшейся там, где почти не было никаких орудий для выполнения мало-мальски сложного замысла. Все это, конечно, могло дать предчувствие внутренней силы каждого строя жизни, даже самого младенческого или бесчеловечно-порабощенного; но от этого еще было далеко до глубокого знания перекрещивающихся умственных течений и исканий русского мира. А между тем, следя за малейшими волнениями, пробегавшими по славянскому и восточному миру, который теперь испытывал его влияние, он, вместе с тем, не упускал из вида ни одного нравственного явления на пространстве нашей империи, которое, по существу своему, вышло из ряда обыкновенных явлений. Ему знакомы были не только настоящие источники любого дела, но и особенные обстоятельства, его окружающие. Необычайная чуткость восприимчивой натуры Ковалевского – побуждала его иногда относиться весьма страстно к предметам и начинаниям, стоявшим далеко в стороне от его признанной, официальной деятельности, заслуживая ему от товарищей по рангу и положению репутацию слишком оригинального и не совсем понятного человека. Все это уже нельзя отнести только к побуждениям или привычкам его живого и любознательного ума: тут была еще другая двигающая сила, которая поставила его, так сказать, в обладание тайнами русской мысли и развития; силу эту открыть не трудно.