Она состояла в том, что Е. П. Ковалевский ни на одну минуту в жизни, ни при каких условиях, благоприятных или неблагоприятных лично для него – не считал возможным отделиться от русского общества, к которому принадлежал. Он даже не мог себе представить такого высокого положения для частного лица, которое уполномочивало бы смотреть на русский мир сверху вниз, питаться презрением к его попыткам определить себя и жить самому особенной, самохвальной жизнью, в спокойной вере в собственное свое превосходство. Наоборот, интересы развития русского мира всегда были его собственными, и когда случалось им страдать почему-либо, от своих или чужих ошибок, он страдал вместе с ними. При таких отношениях к обществу – понимание задач и тем, в нем зарождавшихся, становилось легко, да они и сами искали везде сочувственного внимания людей, они открыто лежали перед всяким, кто настроен был признавать их за серьезное дело. А повод признавать за ними это качество являлся у Ковалевского еще и с другой стороны, кроме личного предрасположения. На первом плане всей его политической деятельности стояло страстное, болезненное радение о поднятии внешнего величия и влияния России на сколько это могло от него зависеть – мы имели бы право сказать, употребляя старый термин – печаль о них, разрешавшаяся иногда для него, при каких-либо неудачах или промахах, в настоящую и простую печаль сердца. Но, вместе с тем, ему совершенно ясно было, что достижение этой великой задачи находится в непосредственной зависимости от внутреннего преуспеяния, от большого или меньшего простора, которым будет пользоваться русская интеллигенция для обнаружения всех, присущих ей, здоровых и творческих сил. Моральная связь с обществом поддерживалась, таким образом, соображениями патриотического характера и укреплялась еще его званием русского писателя. Нельзя быть замечательным писателем без симпатии к духовным и материальным интересам своей публики, без отгадки ее стремлений и чаяний, а Ковалевский, вдобавок, может еще называться литератором в полном смысле слова. Авторская деятельность представлялась ему не как легкое развлечение, не как приятное наполнение досугов, оставляемых другими, более важными, занятиями, особенно не как новая «пикантная» подробность в списке отличий, уже приобретенных на ином пути и другими способами: он смотрел на нее, как на важное призвание в жизни, стоящее того, чтоб, при случае, отдать ему все свои силы без раздела и способное возбуждать к себе неудержимые, страстные привязанности. Он это испытал на деле. Ковалевский пережил сам обычные волнения писательской профессии и прошел через тяжелый искус начинающего и еще не определившегося таланта. На студенческой скамье он лелеял планы обширных поэтических созданий[50], затем пробовал писать повести, романы, а однажды даже провинился драмой, впрочем, никогда не игранной и вскоре уничтоженной; наконец, он увлекался на первых порах корифеями тогдашней беллетристики и состоял под влиянием некоторых из них, как, например, А. Бестужева-Марлинского, которому даже и подражал в некоторых местах первой своей книги: «Четыре месяца в Черногории. С рисунками и картинами: 1843 г. Спб…».