Зла Прокопыч не держал ни на кого, в том числе и на себя тоже. Но понимал, что клясть и винить нужно прежде всего самого себя.

Лиля сказала:

— Достукался. Я всегда знала, что бабы тебя погубят.

Она говорила беззлобно, даже немножко сожалеючи. Потом поцеловала его. И он поцеловал ее, потому что любил братской, нежной любовью.

Софья Романовна пожелала проститься с Прокопычем без свидетелей.

Голос у нее был сдержанный, даже, пожалуй, суховатый:

— Ты вырос на моих глазах. Ты мне как сын… Родители часто не хотят видеть недостатки своих детей. Спросишь, почему? Так легче…

— Я понимаю. Я подвел вас всех…

— Ты подвел прежде всего самого себя. Петр поступил сурово. Но, знаешь, есть пословица: «Как аукнется, так и откликнется». Аукнул ты…

— Понимаю.

— Не говори больше этого слова. Ты меня расстраиваешь. Нас всех ждут большие перемены. Весной Петр уходит в отставку. У него есть еще время исправить какие-то из своих ошибок. Ты одна из них.

— По… — Прокопыч хотел было сказать «понимаю», но, вспомнив просьбу Софьи Романовны, осекся.

Она передала ему пакет с горячими, вкусно пахнущими пирожками.

Проводницы у вагонов лузгали семечки, переговаривались, посмеивались.

Марину он увидел, как только она вышла из-за здания станции. Марина вертела головой, оглядывая состав. И Прокопыч понял, что она ищет его. Хотел поднять руку, крикнуть. Но вдруг застыдился этого своего желания. Отвернулся, Стал смотреть на обмерзшие ступеньки вагона.

Времени оставалось еще минуты три.

— Думала, не успею, — тяжело дыша, сказала Марина.

Он повернулся. И увидел, какая она вся складная, лицом розовая и милая, смотрит на него преданно и влюбленно. Ему стало совсем не по себе. И он почувствовал, что не может сказать не только ничего умного, но просто совсем ничего. Хотел улыбнуться, улыбка не получилась. Через силу, словно поднимая неподъемный груз, сказал:

— Успела…

— Автобус еле полз. Гололедка же…