— Дык чево ж тогдысь торгуетесь! То мое дело. Каждую копейку, как девку, целую. Ведь конь-то, только Еруслану ездить на нем!

— А мы што?! Хуже твово Еруса, скажи?!

— Я ничо. Вижу орлы, а откель, не знаю.

— Ладно, ушкан, будь по-твоему, магарыч с тебя!

Корову привязали к саням. Набрав вина, Магдауль повез жену с Королем на квартиру обмывать копыта.

Вера с утра не кормила Анку, и сейчас, выскочив из саней, бегом пустилась в дом. В сенцах услышала Ганькин голос — жалобно-просяще тянул он:

Мать рассмеялась над Ганькиной колыбельной и влетела счастливая в дом.

Магдауль с Королем целых три дня «обмывали» копыта. И сейчас, усадив в сани своего друга с семьей, Король, как обычно, дурачился и приплясывал, по-бабьи размахивая платочком:

Ганька сидит на облучке и правит своим конягой, которому дал кличку Турген, что обозначает «Быстрый». Вера, укутанная тулупом, как толстая купчиха, заняла все сани, из глубины дохи нет-нет да подаст свой голос крошка Анка. Пристроила Вера свою буренку у сестренницы. И едут к старому Воулю: как-никак, а тунгус вырастил ее Максима.

Магдауль не может налюбоваться своей маленькой семьей.

Кешка возвращается на Покойники, а в душе разлад… Ведь ехал к матери с надеждой уломать, уговорить ее, чтоб она признала Улю невесткой. А тут на тебе — сосватали Цицик… Любую другую — сразу бы вздыбился, а против Цицик — как пойдешь?.. Эти глаза ее так же посмотрели, как в бухте Солененькой… и обезоружили его… Что в них таится, в этих странных глазах? Будто душу ожгли! Чем это объяснить?.. Не может он понять.

…И про Улю не упомянул матери…

Едет. Как-то сами по себе пришли к нему слова расстриги Филимона: «Человече, познай себя». Никто не знает, где услышал или вычитал бывший монах эти мудреные слова. Помнит Кешка, как Филимон надоедливо бубнил их и был жестоко руган Макаром Грабежовым, но не унимался расстрига лохматый, продолжал.

Вот и Кешка почему-то тоже повторяет: «Человече, познай себя!»

А может, он повторяет чужие слова по той причине, что слабо разбирается в происшедших переменах в государстве? Он часто шепчет: «Что делать?.. Как быть?.. Что сказать людям про Керенского и его власть?..»

Или потому, что вдруг ему стало жалко мать, Ульяну и даже делягу-куромеса отца. Почему-то жаль и Цицик: продал ее Третьяк… Алганаю… как скотину…

«Лобанова… дя Ваню надо сюда. Вот уж Волчонок скоро передаст ему мое письмо. Хоть бы вернулся к нам. Без него я — без рук».

Отбросил он мудреные словеса Филимона, погнал коня.