Волчонок отошел от зыбки, плюхнулся тяжело на лавку — ноги будто чужие. На Веру смотреть боится. Взглянул на Кешку, а тот загадочно улыбается.

— Ничего, пусть «бреют»…

— Сдурел, Кеша?! — Вера замерла с чайником.

Магдауль тоже удивлен.

— Да нет пока, — смеется он. — Худого в этом мы не видим: берут, везут их в Верхнеудинск… Там новобранцев оденут, обуют, ружьишки дадут… У белых-то всего хватает — им иностранцы суют и оружие, и припасы, и одежку…

— Смотри-ко!.. А им-то чево в чужу драку лезти?

— Значит, пользу себе усмотрели…

— А зачем же баишь-то — «пусть бреют»? — Вера укоризненно смотрит на Мельникова: — Сами-то небось в тайгу от беляков запрятались.

Ганька и Магдауль тоже ждут от Кешки ответа. А он вдруг рассмеялся. Вскочил, хохочет, колотит себя по бокам.

— Мы разжирели там, тетка Вера, глаза от лежанья опухли! Глянь-ка на меня! — А потом сразу посерьезнел. — Так сказал потому, что новобранцы атаману Семенову зад показывают — удирают к партизанам, да еще винтовочки не забывают прихватить.

Вера хлопнула себя по ляжкам:

— Ох, дура я!.. Думаю, чего это Венка Воронин мне баит, «Через недельку-две, тетка Вера, на Елене с Лушкой «шуры-муры» будем разводить…» А кто же, Кеша, — перескочила она, — парней на это напутствует?

— Мы с Лобановым, да еще кое-кто. Кабашов, например. Крепко запомни это имя.

Волчонок решился. Крякнул, встал, подошел к жене, пряча глаза, тихо сказал:

— Вера.

— Чо, Волчонок? — насторожилась та.

— Я пойдем партизанам.

Вера не поверила.

— О господи! Егорий Храбрый! Аника-воин сыскался! Последние грибы встали на дыбы!

— Я чо… хуже других?