Люди в лодке молчат. Лишь тихо поскрипывают весла да всплескивает вода.

Ганька гребет изо всех сил. Скорей к берегу пристать! Он чувствует, что Петька ухватился за веревку — она туго натянута. «Держись, Петька, держись, друг. Я сейчас!» — и он еще резче взмахивает веслом. Но ему кажется, что лодка почти не движется, что друг его закоченеет, как маленький щенок Тараска, которого Грабежов выкинул за борт на прошлой неделе. Нет-нет да украдкой перегнется Ганька через борт, выхватит взглядом из волн худенькую фигурку друга.

А Петька, чтоб не закоченеть, извивается, дрыгает ногами, гребется то одной, то другой рукой.

Стало теплее, будто кто-то подогрел воду Байкала. Берег все ближе, ближе. Вот и весла подняты.

Ганька теперь видит закоченевшего Петьку. Хотел было тот встать на ноги, но, не достав дна, проплыл вдоль лодки. И замер. Ждет, когда уйдет отец…

Ганька первым выскочил из лодки и кинулся в юрту. Схватил Петькину одежонку. Повернул было к выходу, а в дверях пыхтит Макар.

— Што? Мово щенка выудил, тварюга? — и со всего маху отвесил Ганьке затрещину.

Ганька задохнулся от злобы — в голове огнем заполыхало — он юркнул мимо Макара и помчался за Петькой.

А Петьки на берегу нет.

— Пашка! Где Петька?

Пашка мотнул головой. Ганька увидал: по мягкому прибрежному песку бежит его друг не оглядываясь. С трудом догнал его Ганька.

Солнце уже давно спустилось за байкальские гольцы. Со снежной вершины Святого Носа, по Буртуйской речке подул резкий хиуз. Стало холодно.

— Стой! Не бойся!

Петька обернулся. Лицо его исказила гримаса.

— Ненавижу! — прошептал он синими губами.

У Ганьки потекли слезы — мокрая одежда прилипла к худому Петькиному телу, и тот мелко дрожал.

Молча переоделся Петька, от сухой одежды быстро согрелся.

— Ты, Ганька, веревку кинул мне?

— Ладно, Петька, чо об этом баить…

— Не батя же?.. Не пойду к нему!..