Человек, если он рожден быть писателем, будет писать… И К. пишет. Но что-то с ним все же случилось. Случилось, мне кажется, как раз то, о чем предупреждал не однажды сам Мележ:

— Наше легкомыслие и безответственность человек может воспринять как приговор. От этого не скоро выздоравливают…

* * *

…Вспоминается, как в том же старом здании нашего союза на улице Энгельса (вот уже который год, как есть у нас новый Дом литераторов — что и говорить, перед гостями похвалиться им и приятно и престижно… Но, думаю, в мыслях, особенно нас, старшее поколение, все равно влечет туда, в тот тесный, но такой уютный, наш старый Дом, где каждый чувствовал себя поистине дома) то ли после какого-то совещания, то ли ожидая его, на втором этаже, на тесной площадке у перил стоят Иван Мележ, Микола Лобан, Микола Аврамчик, Алесь Кучар, кажется… Не помню точно, в какой связи, а скорее всего как продолжение разговора Мележ читает на память:

И наивно удивляется и радуется, когда мы вдруг подхватываем:

— А ведь Пушкину было всего лишь тридцать пять, когда он писал эти стихи! — окидывает нас взглядом Мележ. Здесь, на этом тесном «пятачке», давно, давно нет уже среди нас тридцатипятилетних… И его, видать, сегодня особенно поражает эта наша такая очевидная «седина». — В тридцать пять такие стихи… — скорее сам с собой говорит он. — А мы… А я… Хотя разве мы старые? — с безобидной насмешкой как бы примеряется к каждому из нас Мележ. — «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» — снова повторяет он и медленно направляется вниз по узкой деревянной лестнице, покрытой зеленой ковровой дорожкой.

* * *

Вспоминаю, так как сами по себе наплывают воспоминания. Не придерживаясь ни хронологии, ни какой-то тематической последовательности… Всем нам, кто знал его, и тем, кто будет встречаться с ним только в его книгах да еще в воспоминаниях современников, всем нам будет дорого — я уверена — увидеть и почувствовать живого Мележа.

…Королищевичи где-то в самом начале 50-х годов. Сюда еще приезжают отдыхать даже самые известные из известных. «Средних» — по случаю наезда «высокого» гостя — переводят и в комнату «среднюю»… Начинающим же или молодым вообще редко когда случается даже угодить сюда, а если уж такой случай и выпадал, то разве только в первую или пятую комнатку, где кое-как ютилась кроватка да маленький письменный стол со стулом.

В Королищевичах тогда, как, кстати, и сейчас в наших даже очень прославленных Домах творчества, существовала твердая «табель о рангах»…

Я жила в тот летний месяц, конечно, в пятой комнате. Иван Мележ с дочкой Людочкой (она еще в школу не ходила) занимал седьмую. Тогда он работал, по-моему, над «Мінскім напрамкам»[3] и страшно волновался, нервничал, потому что в седьмую комнату его поселили «временно»… должен был приехать Кондрат Кондратович Крапива с Еленой Константиновной, а они обычно занимали именно седьмую комнату. Во всяком случае, об этом был предупрежден Мележ. И, хотя Кондрат Кондратович с Еленой Константиновной приехали где-то уже к самому концу срока, рабочее настроение было нарушено ну и, конечно, самолюбие Мележа задето.