Дорожко встретился глазами с настойчивым, еще исполненным надежды взглядом председателя и не отвел глаз в сторону.

— Сегодня снова пошлю баб. Быть не может, что-нибудь да вырвем из горла у напасти этой.

— Григор Апанасович, ты и мужиков направь в подмогу им.

— А как же! И мужики пойдут. Я так соображаю, Андрей Иванович: развезем лен по дворам, пусть бабы, кто как может, и сушат, и трут каждая у себя в хате. Что-нибудь да вырвем, говорю же!

— А ты как решаешь? — Протасевич взглянул на Сергея.

— Я что. Я, как Суворов, всегда готов. — Протасевич все чаще и чаще ловил себя на том, что Сергея, его давнего друга и однокашника, надо снять с бригадирства: очень уж легко, сквозь пальцы, относился он ко всем неполадкам, которых хватало еще на каждом шагу. — Скажу только тебе, брат Андрей, — по лицу Михневича пробежала его обычная беспечная улыбка, — что вся эта затея, все старания наши не что иное, как артель напрасный труд.

— Ты же ничего еще не пытался сделать, — с трудом сдерживая себя, сухо отозвался Протасевич. — А сдаваться, в атаку не сходив, как фронтовик, сам знаешь, что это такое.

— Знаю, — беззаботно согласился Михневич.

— Вот и все. — Подчеркивая этим резким «все», что разговор окончен, Протасевич отодвинул на край стола пучок темного волокна и взял рабочий блокнот.

Пришли девушки — счетовод Зоя Колядка и бригадир-учетчица Маня Машчицкая.

Миловидная Зоя, похожая на цыганку, капризно фыркнула и, ни на кого не глядя, медленно, рассчитывая каждое движение, стала снимать пальто, развязывать платок.

Добродушная толстуха Маня сразу же накинулась на мужчин:

— Не успели работу начать, а дыму хоть топор вешай! Когда запретите эту курилку, Андрей Иванович?

— Не сердитесь, девчата, только, ей-богу, я сегодня ее сам начал.

— Вам еще можно. Вы председатель. — Маню нисколько не смущало это ее наивное подхалимство.

Зоя, которая больше надеялась на силу своих чар, только бросила гневный взгляд на подружку: болтай, сколько влезет, все равно ничего не изменится. Разве с ними так надо разговаривать?

Ее взгляд тут же перехватил Забела, и если бы кто-нибудь со стороны проследил за ним, то увидел бы, как смягчилось его лицо, как виновато затушил он свою только что прикуренную папиросу.

Старый холостяк и человек практичный, в конторе Василь Павлович курил хоть и дешевые, но не иначе как привезенные из города папиросы.

Девушки заняли свои места, и Забела — его стол стоял против Зоиного — все с тем же просветленным выражением лица отгонял дым от Зоиной территории.

День начался, и все шло своим чередом. Бригадиры горячились и объясняли друг другу причины, по которым лен остался под снегом. И действительно, трудно было сейчас найти и причины эти, и виноватых.