Словно вчера было это, в памяти Андрея всплыли минуты его прощания с приятелями минчанами. Вот уже сели в машину и нетерпеливо машут Алеше обкомовец Погодко и корреспондент Бандура: быстрей, мол, ты уже здесь ничем не поможешь.

А он, Алеша Зайчик, обеими руками крепко держит руку Андрея и тихо говорит:

— Ну, Андрейка, бывай, браток! Верю, что не согнешься ты подо всем этим… — Он обвел рукой вокруг себя, словно включая в этот круг все то серое, унылое, доставшееся Протасевичу в наследие, что именовалось здесь колхозом «Победа». — Помнишь: «Отступать некуда — позади Москва».

Отступать было некуда: позади его собственное добровольное предложение на партийном собрании, горячие проводы и дружеские подарки — золотые именные часы, как второй пульс, отсчитывали они время на его руке. И главное — устремленные на него доверчивые взгляды на колхозном собрании.

…Алеша Зайчик приезжал уже в его, протасевичскую, «Победу» и этим летом.

Колосилась рожь. Синей волной колыхался лен, цвели клевер и картофель, в пояс косцам кланялись травы. И Алеша, который имел привычку свои журналистские наблюдения, как утверждал он, получать, только идя пешком и никак иначе, жадно, полной грудью, вдыхал запах трав и цветов, прислушивался к шепоту ржи и, похлопывая Протасевича по плечу, с пафосом восклицал:

— «Жизнь прекрасна и удивительна!»

Невысокий, коренастый, с очень обыкновенной внешностью, в разговоре он никак не мог обойтись без этого пафоса… И странно — у другого это звучало бы нарочито, фальшиво, а вот у него, Алеши, все было иначе, по-настоящему. И представить его себе другим невозможно.

Встретив, например, Протасевича с годовалым Аликом, он стискивал в своей руке маленькую ручонку и обращался к малышу только так:

— Ну, старик, как дела? Позволяешь своему папаше думать или начисто отучил его от этих пустых забав?

…В дороге, пока Протасевич ехал в Дворец профсоюзов на похороны, память выхватывала и восстанавливала один за другим эпизоды, связанные с Алешей.

Вспомнилось, как года три назад все они, старые друзья с женами, закатились под Новый год в лес. Прихватили с собой и выпить, и закусить, развели костер на полянке, перекликались на разные голоса с лесным эхом, пели и с разгона прыгали через огонь, который длинным горячим языком почти доставал до ветвей соседней елки.

Тогда уже не очень здоровый человек (он давно жаловался на сердце), Алеша сам не мог прыгать через огонь, но задором своим умел зажечь всех, кто стоял рядом.

— А ну, старики, докажите, что есть еще порох в пороховницах!

Чтобы доказать, что порох еще сухой, он, Протасевич, разогнался и, совсем не чувствуя своих лет, как мальчик, перемахнул через двухметровое пламя.