Ехали молча.

Газик, подаренный Степановым еще в первое лето, когда Протасевич стал председателем, безотказно нес свою службу, и особых хлопот у Феди с ним не было. Человек неразговорчивый, он предпочитал молчание и к пассажирам очень уж словоохотливым относился как к болезни, от которой не избавишься, пока сама она не отвяжется.

Сегодня дело иное. Федя понимал состояние Андрея Ивановича и, чтобы переключить его на другое, попробовал сам завести беседу. О том, что новый «Москвич» Миколы Апанасовича прошел всего восемь тысяч и уже разулся (полетели покрышки), что Герасим Иванович на такой «Победе» приезжал, что ему, Феде, хотелось бы хоть раз в жизни прокатить его, Протасевича, на такой же машине, что, наконец, какого-то председателя-прохвоста, который отхватил себе за колхозные денежки «ЗИС», уже отправили куда следует.

Протасевич, вполуха выслушивая Федины новости, отвечал коротко и невпопад. Всю дорогу не мог сосредоточиться: перед ним вставали то вчерашние похороны, то жена Алеши, измученная, состарившаяся от горя, то вдруг Лида.

За последнее время она пополнела, лицо казалось мягче, моложе. Похоже было, что ей легче переносить одиночество, чем ему. Как прибавили ему седины эти два года… Отчего это? Неужели правда, лучше ей одной, без него? А может быть, и впрямь легче, меньше хлопот: за детьми приглядывает мать, а она на работе, на людях, к ней хорошо относятся.

Это была уже не обида, не разочарование — это было открытие. Когда-то он считал себя богачом. Считал, что владеет богатством, которому цены нет. А выяснилось, что ценности, которые он так берег, так гордился ими, — не поддельные ли?

Подъезжая к району, Федя, человек на редкость простосердечный, совестливый, в этот раз не смог все же побороть, приглушить в себе человеческой слабости и, браня себя за это в мыслях на чем свет стоит, не очень твердо сказал:

— На нуле едем, Андрей Иванович.

— А… Куда, говоришь, едем? — очнулся не то от мыслей своих, не то от дремоты Протасевич.

— На нуле, говорю, едем.

— А-а…

В темноте Феде показалось, что Протасевич усмехнулся, и от этой усмешки Федино лицо залилось краской.

— Может, и дотянули бы, да вот эти двадцать километров отсюда, по дороге нашей распрекрасной…

Протасевич взглянул на прибор:

— Не совсем еще на нуле. Еще можно ехать.

— Как же — доедем, — нахмурился Федя.

Минут пять ехали молча. Протасевич все понимал. В районе Федю ждали. Хотя сам он в этом бы не признался, даже под страхом смерти. Чудак, надеялся, что хранит тайну своего сердца на редкость тщательно.

Протасевича же никто и нигде не ожидал — ни тут, ни дома. Из Минска он уехал, а здесь хозяева хаты, где он жил, не рассчитывали, что вернется так быстро..