Когда настали минуты прощания (Андрей почему-то не мог оторвать глаз от толстой веревки, которую нетерпеливо крутила в руках могучая женщина, наверное, кладбищенский сторож), Протасевич, который при жизни Алеши столько раз ел из одной с ним миски, спал на одной подушке, не смог одолеть себя, принудить проститься с покойником так, как его родные. Он любил того, живого Алешу… Этот же, что лежал в гробу, этот был не он… И как ни боролся сам с собою Андрей, не в силах был победить это странное чувство. Не в силах подойти, поцеловать.

«Бывай, брат Алеша, прощай, друг…»

Гроб как-то поспешно — так казалось Протасевичу — накрыли крышкой. Со скрежетом впился в доску первый гвоздь, второй, третий.

— Не надо! Ему же больно! — ударил в сердце истерический женский крик.

— Папа! Папочка! — вцепились в мать две светлоголовые Алешины дочки.

…Опоясанный толстой веревкой гроб медленно опускался вниз, в открытую могилу. Гулко упала на крышку первая горсть земли. Затем яму быстро закидали землей, сровняли, пригладили лопатами, и на ее месте вырос небольшой холмик.

Все было кончено.

Выходя с кладбища, Андрей услышал негромкий разговор двух женщин. Та, что помоложе, сочувственно вздохнула:

— Как она убивалась, бедная…

А другая, постарше, с лицом, иссеченным сухими темными морщинами, ответила:

— Она поплачет, да и будет жить. А вот он уже из этой хаты не выберется.

И Протасевич ужаснулся жестокой правде этих слов. Он возвращался домой один, выбирая тихие, безлюдные переулки. Темнело. К вечеру мороз усилился. Снежинки роем кружились в воздухе и, ласково касаясь лица Андрея, незаметно приносили успокоение.

Внезапно в мирной тишине сзади послышалось резкое, оглушительное: «Тр-р-р!» — и мальчишка Таниного возраста скомандовал ему в самую спину:

— Дяденька, берегись, перееду.

Обхватив мальчика за худенькие плечики и заглянув в его румяное от мороза, озорное лицо, Протасевич впервые за весь день рассмеялся:

— Ах ты пострел! Это ты меня переедешь?

И почувствовал, как властной волной залила сердце живая радость: дома на дворе вот на таких же салазках катаются и его Танька и Алик…

И ощущение того, что вот-вот сейчас он может увидеть их, несказанно обрадовало.

Он шел и был счастлив этой предстоящей встречей, наступающим морозным вечером, своей долгой дорогой, которая виделась ему сейчас в этом искрометном, мягком снегу.

«Жизнь прекрасна и удивительна!» — повторил мысленно Протасевич слова, которые так любил Алеша.