Распахнулась маленькая дверь сбоку, и официантка в белой наколке и вышитой кофточке ловким движением незаметно поставила слева от докладчика стакан крепкого, янтарного чая с лимоном и так же бесшумно исчезла за маленькой дверью.

Протасевичи еще не встали, когда в соседней комнате зазвонил телефон.

— Кому-то уже не спится, — без раздражения, а даже, наоборот, с удовольствием услышав этот требовательный голос города, Протасевич потянулся к пижаме.

— Папка, — не ты, — воспротивилась Таня (оба они с Аликом, радуясь, как празднику, приезду отца, уже давно перебрались к нему в постель и сейчас сидели на нем верхом). — Пусть мама послушает.

— Пусть мама сушает, — вслед за сестрой повторил Алик.

Лида недовольно набросила на плечи халат, вышла за дверь.

— Слушаю, — донесся в спальню такой же недовольный ее голос.

— Мамка злюка, — пользуясь случаем, не преминула наябедничать Таня.

— Мака-зюка, — как эхо, подтвердил и Алик.

— Он еще спит. Не знаю, что вам делать, только прошу в следующий раз звонить людям домой, когда они встанут.

— Погоди, Лида… — Протасевич натягивал брюки. Наверно, у человека случилось что-то, если звонит. И, не дав жене повесить трубку, громко сказал: — Алло! Я слушаю… Надя, это ты? Что такое? Голос у тебя не твой… Что? Что ты говоришь?.. Алеша?.. Когда?.. Быть не может! В два ночи… Подожди, не плачь, Надюшка, подожди…

Услышав рыдания в трубке, Протасевич вдруг заплакал сам.

— Что с тобой? Что там? — побледнев, схватила его за руку Лида. — Кто умер?

— Алеша. Алеша Зайчик… Ночью сегодня… Второй инфаркт.

— Надя… Надя!.. — кричал в трубку Протасевич. — Я сейчас приеду к тебе. Что-то надо делать. Надо позаботиться… — Позаботиться, отправить в последний путь своего верного старого друга.

…Протасевич ехал в остывшем за ночь утреннем трамвае. Никого вокруг не видел, не слышал разговоров, которые вели рядом такие же здоровые, как и он, люди.

…Умер Алеша Зайчик. Еще до войны, студенты Горецкой академии, они по-братски делили посылки, изредка получаемые из дома. А потом на войне… И там, в промерзших солдатских окопах и землянках, делились цигаркой-самокруткой, твердым, как железо, сухарем и последним запасом душевной силы. Может, эта дружба и хранила их от смерти.

После войны они тоже сидели за одним столом в Республиканской партийной школе. Окончили, и Протасевич пошел на партийную работу, а Зайчик, у которого еще на фронте объявился талант журналиста, — в газету… И не кто иной, как он, Алеша, два года назад возил его «сватать» в председатели колхоза в «Победу». Были с ними еще представитель обкома партии и другой корреспондент, Алешин друг из московской газеты.