— Даже страшно становится…
— Хватит шуток, — нарочито строго сказала она. — Вот вам мыло, полотенце, идите на кухню, умойтесь как следует после дороги.
— Не могли предложить сразу. Теперь от вас всего можно ждать — ославите за дурное воспитание.
— Ладно, что там воспитание. Рада, что хоть повеселели.
— Жив курилка, — откликнулся из кухни Протасевич.
Если бы он видел лицо Риты в эти минуты. Если бы кто-нибудь видел… Она стояла посреди комнаты и, крепко стиснув холодными руками пылающие щеки, беззвучно, одними губами, повторяла вслед ему одно только слово.
Лежа в постели в соседней комнате, Рита слышала, как он раздевался, как сбрасывал ботинки. Пожелав через стенку ей доброй ночи, заснул сразу же, как только голова коснулась подушки.
А она не могла спать. Смотрела в раскрытую книгу и ничего не видела. Невольно по давней привычке потянулась рукой к столику, на котором всегда лежали папиросы и спички. Но на полдороге остановилась.
«Не надо курить…»
«Почему?» — и сама удивилась.
«Не надо, — мягко, но настойчиво повторила другая Рита, не та, что удивленно спросила сейчас: „Почему“? — Не надо — и все…»
«Но что все-таки случилось?»
«Пока еще ничего не случилось…»
И первая Рита послушалась второй, покорно вернула руку на место — на подушку, под голову.
«Правда, не надо больше курить», — не понимая еще, чем обрадовало ее это решение, согласилась она.
Через тонкую перегородку было слышно ровное дыхание Протасевича. Неодолимое желание увидеть его спящим пересилило протест разума. Накинув легкий халат, еле сдерживая дыхание, Рита неслышно толкнула дверь.
В окно глядел и заливал комнату серебряным светом месяц. Протасевич спал, как спят люди после тяжелого, утомительного труда, беспомощно раскинув руки, дыша глубоко, полной грудью.
Сон разгладил на его лбу морщины и смахнул с лица то мучительное выражение, с которым он переступил порог редакции. Теперь лицо его было спокойное и не такое усталое.
Постояв еще минуту и боясь, что он может проснуться, Рита выскользнула из комнаты так же неслышно, как и вошла.