Можно было что угодно думать о нем и осуждать, но считать, что он сознательно не хочет ничего делать, нарочно завалил работу и хозяйство, невозможно было. Удивительное сходство этого тощего, неуклюжего человека с Колькой Хазаном, старым приятелем, изменило настроение Барукова и планы, с которыми ехал в «Пятилетку».

— Есть у меня для этого время. Пошли к тебе в кабинет, что ли.

В кабинет председателя нужно было пройти через контору, и контора эта удивила Барукова: тут не висел дым от табака, не валялись под ногами окурки, как это наблюдал он не раз в колхозных канцеляриях, даже там, где на эти самые канцелярии начальство не жалело денег.

В кабинете председателя стоял маленький столик (даже не письменный, как того, казалось, требовали обстоятельства) и стул. Посетители могли здесь только стоять.

На этот раз роли изменились: секретарь райкома, еле протиснувшись в угол, занял председательское место, а сам хозяин комнаты остался стоять, опершись о стену.

Казалось, и сейчас, в густой темноте ночи, Баруков видел измученное лицо этого человека, угнетенного стыдом.

— Адам Андреевич, ваше дело верить мне или не верить, но, как бы там ни было, я хочу, чтобы вы знали: плохой вышел из меня председатель или, вернее, никакой не вышел не потому, что я не хотел, не старался.

— А почему? — Панасюк интересовал Барукова в эти минуты уже не как председатель колхоза, просто как человек. В глазах Панасюка засветилась надежда: должен же найтись человек, который поймет и его, и положение дел, которые он так безнадежно загубил.

— Поверьте, Адам Андреевич, я не стану говорить как коммунист или член партии — эти слова, когда их часто и громко произносят, кажутся мне не очень искренними. По-моему, нельзя с ними расставаться, но где-то там, в себе… И тем более я не имею права произносить их, потому что как коммунист не оправдал себя.

«Ну, сейчас пойдет самобичевание, а затем…» — недовольно поморщился Баруков.

— Поверьте, я надеялся и рассчитывал, что смогу что-нибудь сделать. Не получилось. Не сумел я. Не представлял, как все это сложно. Выяснилось — не могу даже отличить ячмень от пшеницы. И там усы, и там.

Это было сказано так простосердечно, так по-городскому, что Баруков не удержался от улыбки.

— Вы что, родились в городе? — неожиданно для себя он перешел на «вы».

— Горожанин. Коренной ленинградец. И надо же так случиться — в детстве никогда не был в деревне. Мать овдовела, и вывозить нас, детей, на дачу средств не было. Да и росли здоровяками. Ничем не болели никогда. После школы пошел в армию — службу проходил тоже в городе. На войне опять, как и все, не сеял и не жал. После войны окончил институт и работал на заводе. Инженер.