— А я, брат, знаю одного ленинградца, председателя колхоза. О-го-го!..

— Давыдова? И я знаю, Адам Андреевич. Кто о нем не знает! Мне бы таким…

— Гляди, куда целишься! Давыдову действительно можно позавидовать. — Баруков закурил. — Но не все же председатели колхозов — и очень даже хороших — Давыдовы. А тебя, брат, сегодня снимать придется. И я убежден, что общее собрание не поблагодарит тебя… — Он говорил не с той официальной суровостью, которую диктовала обстановка, скорее с невольным сожалением.

Панасюк и сам не ждал благодарности от собрания. Не так уж много собрали зерна и картофеля, а главное — «ноль целых и ноль десятых», как издевались колхозники, кормов для скота — таков был грустный итог, с которым встретил Панасюк свой второй отчетный год в колхозе.

Панасюка сняли.

И вот теперь, по дороге домой, секретарь райкома в чем-то не соглашался сам с собой. Не мог признать, как ни убеждал себя, что Панасюк размазня, которому только в канцелярии бумажки строчить и на подпись начальству подкладывать.

В глубине души сомневался и не давал Барукову покоя другой голос: «Неверно, секретарь. Переборщил ты, чтобы оправдать себя… Разве Панасюк чинуша или подхалим? Нет. И разве виноват он, что родился и вырос в городе?»

«Усы, — рассмеялся вдруг в темноте Баруков, вспомнив выражение его лица, когда Панасюк поминал эти пресловутые усы. — Подними с таким председателем колхоз…»

«Ну вот, видишь, сам согласен: что не председатель, сплошное недоразумение… А колхоз не игрушка. Был призыв? Правильно, был призыв послать в колхоз тридцатитысячников. Умелых, инициативных. Но панасюков посылать — такого призыва не было», — попытался отмахнуться от докучливых мыслей Баруков.

Однако мысли эти не покидали его. И все-таки ехал на постоянное житье… Жену привез. Сдал квартиру в городе. А за квартиру держатся подчас и весьма стойкие товарищи. Придет сниматься с учета, потолкую с ним. Жена беременна, скоро родит. Надо подумать. Инженер-строитель со знанием и опытом не помешает в районе. Будет работать, ничего с ним не сделается.

Такой поворот дела успокоил Барукова. «Будет работать».

С этим он и задремал, но снова просыпался, подскакивая на ухабах в этой ночной дороге из «Пятилетки».

Мысли эти завладели им вновь и теперь, когда, сморенный солнцем, он пошел вздремнуть в своей прохладной, с задернутыми занавесками, комнате.

Вспомнилось, что рассказывала про Панасюка Рита Дорохова. Он принес ей однажды исписанную тетрадку в клеточку — пьесу. Пьеса была никудышной, но Рита говорила с ним уважительно, подробно, сделала замечания. Он, как ребенок, обрадовался и уверял, что сделает все, что она ему посоветовала. Конечно, добросовестно переписал. Но пьеса так и не получилась.