Давние приятельницы по институту, они не скрывали друг от друга своих горестей и мыслей. Риту не задевали замечания Баруковой, не обижало ее откровенное сочувствие.

— На днях был у нас Протасевич. Я спрашиваю, почему жена не переезжает, а он: «И сама она не ответила бы на этот вопрос», — перевела речь на другое и вздохнула Барукова.

— Не вздыхай, Женечка, — вдруг обняла ее за плечи и засмеялась Рита, — я принадлежу к женщинам со счастливым характером: они способны любить и страдать, только когда уверены, что их тоже любят. А если нет этого, всякие чары утрачивают власть над сердцем. Посмотри мне в глаза — не так разве?

— Ну и слава богу, — с облегчением обняла подругу Барукова.

— Пойду готовиться к своим гостям, а вечерком вы с Адамом берите ребят и приходите.

— Обязательно, Риточка. Пусть познакомятся дети. Адам отдохнет, а после обеда соберемся — и к тебе. Понимаешь, он только на рассвете домой вернулся. Опять в «Пятилетке» выбирали нового председателя.

Рита понимала ее желание поделиться своими заботами, услышать искреннее сочувствие беспокойной жизни ее мужа — их общего друга, сокурсника. Но сегодня Рите было не до этого. Распростившись, она сразу же собралась уходить.

— Ну и отлично, пусть поспит, пусть отдохнет.

Газик швыряло с ухаба на ухаб, как мячик. И Барукову, как ни старался он задремать и не вспоминать больше о вчерашнем собрании в «Пятилетке», никак это не удавалось. Он с силой сплющивал веки и всячески пытался отмахнуться от мыслей, но на каждой выбоине глаза снова открывались и впивались в густую черноту ночи, а мысли вновь упорно сверлили тяжелую голову. Она болела, и все тело ныло.

«Черт подери, старость, что ли… Могли же в институте просиживать ночи напролет…» И, припомнив, как проводил он собрания, когда был в институте секретарем комитета комсомола, впервые за весь вечер Баруков улыбнулся.

«А Панасюк этот здорово похож на Кольку Хазана», — снова поддался воспоминаниям Баруков. С Колькой Хазаном он жил в одной комнате и сидел за одним столом в институте. Друзьями были. Но Хазан не вернулся с войны. И перед мысленным взором Барукова внезапно предстал Панасюк, высокий, неуклюжий, с какой-то странной застенчивостью в лице.

— Приехали снимать, Адам Андреевич? — с вымученной улыбкой спросил он. И в голосе его было какое-то смешанное чувство — скорее всего просьба простить за то, что все так случилось.

— Тебе виднее. — Баруков был на «ты» со всеми председателями колхозов.

— Мне видней, ваша правда. Только я хотел бы, если выберете час, поговорить до собрания. — Он, как провинившийся школьник перед суровым учителем, переминался с ноги на ногу и мял в руках шапку, взрослый мужчина с бледным, истомленным лицом и глубоко запавшими глазами.