— Дай мне эту, с мишкой, а я тебе с белочкой.

— Ага, «дай», а что еще добавишь? Хитрый какой!

— Будто в жизни конфет не видели! — возмущалась Евгения Ивановна.

— Дети как дети, — оторвавшись от газеты, взял их под защиту отец. — Что вы, девчата, скажете, если я пойду и часок сосну? Почему-то страшно в сон клонит. Так разморило солнце, что еле газету проглядел…

— Пойди вздремни. Приехал же чуть свет.

— Пойду. А вы тут посидите, поболтайте, женихов вспомните.

— Ступай, ступай, жених! Поседел уже, а все одно на уме, — откликнулась жена.

— Ребята, а вас чтобы я не слышал, — приказал отец.

— Не услышишь. Я читать буду, — помахал книгой Игорь.

— А мы футбол пойдем гонять. Пошли, Сашка.

— Пошли. — Переваливаясь, как медвежонок, Сашка двинулся за длинным, словно удочка, Колькой.

— Не подеритесь только! — крикнула вдогонку Евгения Ивановна. — Слава богу, разбрелись. Можно хоть посидеть спокойно. Не поверишь, до того доходит, что не помнишь, на каком ты свете, — пожаловалась она, но в жалобе этой не звучали ни злость, ни укоризна своей судьбе.

— А мои приезжают, — задумчиво сказала Рита, — не представляю даже, какие они стали за эти полгода, что я их не видела.

— Я, наверно, столько не вытерпела бы.

— Знаешь почему? Потому, что у тебя Адам Андреевич. И все у вас хорошо.

— Правда, — согласилась Евгения Ивановна. — Всегда заодно мы.

— Вот видишь. И ты горда, что находишь в сынах мужние черты. А я… У нас так не было. Вот уже сколько лет его нет на свете, а я все равно помню, как вытравлял все самое лучшее, что у нас с ним было.

— Ты сложная натура, Рита, — попробовала смягчить ее слова Барукова, — поэтому и приходится тебе тяжко.

— Тяжко? Думаешь, мне теперь тяжко? В сто раз легче одной, чем вдвоем и всегда ощущать одиночество.

— Еще встретится тебе настоящий человек.