— Рад стараться, Ваше Величество!

— И молодцов твоих отмечу, довольны будут. Всем приказываю гулять два дня! Угодили вы, ребята, своему королю… слов нет как угодили… Это ж не рысак — это Аполлон лошадиный! Интересно, сам-то он чует, чей он теперь? Чуешь?

27

27

Пенапью спросил:

— А кому это вы помахали, принцесса?

— Это Патрик, стихоплет наш. — Сощурившись, Альбина перевела взгляд с одного своего незадачливого кавалера на другого, затем снова на первого… — Ревнует меня дико! Видите, следит оттуда, как коршун. Сейчас записку прислал… нервную.

— А к кому, простите, ревнует?

— Около меня сидите вы… стало быть, к вам. Может и на дуэль вызвать, он такой у нас…

(Эта дуэль тут же возникла перед мысленным взором Пенапью, продлилась всего несколько секунд и завершилась ужасающим ударом — клинок пропорол печень… Нужно ли уточнять: чей клинок — чью печень? Пенапью практически был беззащитен перед ураганным натиском незнакомца!)

Наяву он предложил:

— Так надо ему сказать, чтобы и он с нами сел, зачем же огорчать?

— Принц, вы бесподобны! — Альбина залилась смехом. — Нет, я растормошу вас все-таки! Если это вообще способна сделать с вами молоденькая женщина…

— Вообще — способна, — заверил гость рассеянно, но воодушевленно: он увидел Марселлу, появившуюся наверху.

Марселла шла по галерее взбудораженная, с высоким стаканом в руке, над которым голубело что-то. Горячим шепотом отвлекла она Патрика от невеселых раздумий о свойствах Альбининого сердца:

— Ваша милость! Ну как я могла не поделиться с вами? Гляньте-ка: оживает! Я ведь умом не верила, я только хотела верить — и вот… Она — голубая почему-то…

Патрик подивился, показал большой палец: да, мол, здорово… Он поднес от стены к балюстраде легкий столик — как пьедестал для этой розы. А Марселла, глядя на нее, забормотала нечто странное:

— Я должна сказать, ваша милость… Что хотите со мной делайте, но я должна… Нельзя вам пускать меня в свою комнату! Вот ключ. И не давайте больше. Какая-то я опасная делаюсь, самой от себя страшно! — Девушка шептала это и плакала. — Поняла, что еще минуту побуду там — и портрет вашей принцессы изорву. В клочья! Ну нечего ей там красоваться да еще и хохотать! Над кем? Над вами?! В клочья изорву, слышите? И — в печь! И будь что будет…

Так она плакала, что ему пришлось достать свой носовой платок, действуя им так, как в этих случаях делают с детьми. Затем Марселла ойкнула и присела в страхе за балюстрадой: оказалось, что внизу — король, он шел к столу…