— Брось, Марта: все равно они мало напоминают людей…
— А души?
— Что — души?
— Ты ведь не знаешь, какой они формы. И никто не знает. Так вот, это они.
— Черт-те что… Мой отец говорил то же самое, там, на острове. Только лепил их из глины. Десятками… или нет, сотнями! Я еще помню, домогался, чтоб у них носы были, и рты, и уши, а он отвечал: нет, не надо… нельзя. И была для них песня. Я прошлой зимой запел ее, помню, но ты сразу захотела повеселее что-нибудь…
— Струсила тогда. А теперь осмелела. Спой, миленький. Правда, у нас их не сотни, а девять… Но мы представим себе.
И под сводами этого подземелья из крупнозернистого камня, который сочился сыростью, зазвучала такая песня:
23
23
Альбина не спускала глаз со своего пенагонского кавалера. Он упорно не оправдывал надежд. (Хотелось бы только понять: он не мог? Робел, не решался позволить себе? Или он не хотел? Согласитесь: тут разница.)
— Ну так. Что вы скромны, принц, — это все уже поняли. Но у вас же и другие достоинства есть, правда? Более интересные? Вы играете, например, на двадцати трех инструментах!
И опять она принцу острейшее страдание причинила! Вовсе не желая того… Он обхватил голову руками! Нелепую, горемычную свою голову…
— Я?! О-о, это вы опять оттуда вычитали, принцесса… Они же там черточку не поставили между двойкой и тройкой… И я теперь всем должен объяснять, что никакие не двадцать три:
— Вот как? А сами вы, простите, — не опечатка? Шучу, шучу… Ну? И какие же два-три?
И королева Флора подхватила эту тему на его горе:
— Альбина права, мы все вас просим! Что вы сейчас выберете?
Крадус распорядился зычно:
— Эй, музыка! Инструмент гостю!
Шестерка наверху встала и подняла над балюстрадой свои инструменты — для наглядности выбора.