— Так вы полагаете, господин Бум-Бумажо, что моя женитьба неокончательная какая-то? Что она — наподобие репетиции, что ли? Или примерки?

Министр сначала заявил, что, разумеется, так он не думал, не посмел бы думать! Потом уцепился за слово примерка: ведь поиск невесты как раз и шел этим необычным путем… Но выполнялась эта замечательная идея с туфелькой — пусть Его Высочество подтвердит — наспех, в суете и спешке, охвачены были не все округа…

— Ведь могло же бы… могло бы же так случиться, что подходящая ножка оказалась бы не у одной лишь Анны-Вероники, которая — поверьте, мой принц! — внушает мне величайшую симпатию и уважение. Видит бог: на самом деле внушает… Но в редакции моих газет до сих пор приходят подобные письма… — И один лист Бум-Бумажо предъявил всем: авторша, видимо, поставила на этот лист ножку и аккуратно обвела ее грифелем.

— Девушке никто ничего не мерил, а сама приехать она не могла: заболела краснухой… Ну а когда пошла на поправку — принц уже сделал свой выбор… Внимание, господа, я прочту.

Чаша с ядом

«Как и тысячи других пухоперонских девушек, я бы поплакала и забыла, если бы всех нас обскакала знаменитость какая-нибудь, звезда, принцесса-иностранка…

Но кругом говорят, что нашего принца окрутила никому не известная местная пигалица без роду и племени…»

Эжен Посуле снова подал голос, перебивая:

— Позвольте! Но это грубо… и, кроме того, непра…

Никто из членов Совета не хотел бы, чтобы его смерил такой взгляд барона-карлика — взгляд, под которым Посуле сразу, конечно, онемел и скис… А Бум-Бумажо постарался сократить при чтении подробности о краснухе. Важна была концовка письма:

«…Передо мной чаша с синильной кислотой. Как только я запечатаю письмо, я выпью ее до дна. За вас, принц Лариэль, за ваше счастье. Боюсь только, с пигалицей вам его не видать… Этот след ступни, которая больше не пройдет ни шагу, заменит мою подпись и адрес…»

Фуэтель с чувством предложил:

— Помянем, господа, эту безвременно угасшую жизнь. Она была в самом начале…

Одни встали с опущенными глазами, другие, наоборот, возвели их к потолку… И целую минуту стояли, чуть покачиваясь. Эта лицемерная, насквозь фальшивая, как показалось принцу, минута молчания накалила его до бешенства. Особенно после слов барона Прогнусси, исполненных вроде бы большого сочувствия к Лариэлю:

— Нет, вы подумайте, господа: наш принц приходит объявить эру гуманности, отменить казни… и спотыкается об холодеющее девичье тело! Он хочет знать, кто в ответе за отнятую жизнь… «Вы, мой принц…» — стонет сама жертва и умолкает уже навсегда. Нелегко такое переварить. Тем более — будут и еще сюрпризы в этом роде…