Будь Золушка неженкой, воспитанной в дворцовых покоях, она беззвучно, мягенько упала бы в обморок, вероятно. Но мыши не были в ее жизни самым страшным, она с ними даже играла иногда в отчем доме (больше не с кем было), даже музицировала для них!.. Жаль, всего не объяснишь Его Величеству — он сам потеряет сознание, если такое услышит…

Во все глаза следила Золушка за гордой грациозной кобылой мужа (ох и страдала же красавица Карма от его жестоких шпор! Но — боготворила седока, обожала, вот странность!), а до слуха доносились королевские нотации:

— Ты уж слишком безответна, так нельзя. Моя покойница, бывало, сервиз на сто двадцать персон поколотит, если что не по ней! Изумительно тарелки метала, земля ей пухом… Вот бы у кого тебе поучиться… Вообще-то, я дал слово кое-кому, что буду совсем другие мысли тебе внушать. Ладно… замнем… Ты поскучнела что-то. Неинтересно со мной? О чем думаешь?

Она сказала: о Лариэле… о том, как трудно ему.

Тут они услыхали голос герцогини Гортензии. «Алкидушка! Друг мой!» — напевно звала свояченица. Золушка быстро сказала, что пойдет поискать блюдо с черносливом. В дверях они с герцогиней столкнулись, Золушка поклонилась приветливо, но та ничего не пожелала ей сказать, совсем ничего…

Едет крыша, а на ней — чернослив

Гортензия пришла нажимать на короля: он обязан был поговорить с принцессой. Тема была ему задана: долг этой девушки перед короной и родиной. С Его Величеством почти дословно было пройдено и закреплено — что именно ему следовало втолковать, втемяшить ей. На худой конец — только намекнуть. Предполагалось, что девушка почувствует даже тонкий намек, как самую беспощадную метлу.

Едва свояченица приступила к обработке короля, он захныкал, что решительно не способен на такие вещи…

— Опять двадцать пять! — закатила глаза герцогиня. — Но ведь и сын ваш продолжает упираться… Нельзя же быть такими эгоистами в конце концов. Страна уже неделю сидит без творога!

— Не вся, не вся — я, например, получаю. И знаешь, Гортензия, самодельный творог моей невестушки совершенно ничем не уступает…

— А страна ест одних гусей! — Слова Гортензии звучали как оплеухи. — Нельзя же только о себе думать! У всех изжога! Люди столовыми ложками хватают питьевую соду, чтоб гасить этот пожар внутри!.. Нет, друг мой, вот вам последнее слово — не мое личное, а вообще всех патриотов: если принц Лариэль не найдет в себе решимости освободиться самостоятельно — ему помогут!

— Что… что это значит?

— Сказать вам? Черным по белому?