Над принцем висели охотничьи трофеи, очень давние, — головы оленя и медведя, с глазами, остекленевшими, конечно, раз и навсегда, но удачно сделанными: взгляд животных не казался мертвым, в нем жила печаль…

На ковре под мишкиной головой красовалось старинное оружие, а под оленьей — висела круглая мишень для стрельбы из лука, и сам лук висел тут же. Если раскрутить мишень за рукоятку, она могла вращаться, и с изрядной скоростью, и тогда угодить с тридцати шагов стрелой в центр было уже искусством…

Над высокой спинкой кресла на золотистом гобелене выткан был герб королевства, его символ — гусь.

Что еще? Три диаграммы бросались в глаза. Первая имела заголовок — «НАЛОГИ», вторая — «НИЩЕНСТВО И РАЗБОЙ НА ДОРОГАХ», а третья — «ПОГОЛОВЬЕ ГУСЕЙ». Их недавно повесили. Висевшие прежде принц порвал в клочья и буквально орал на двух министров, что ему не красивые диаграммы нужны, а честные, абсолютно честные… Вот ему и повесили желаемое: на первых двух картинках кривая стремилась вверх с наглядной крутизной, а на третьей она удрученно сползала книзу. В последнее время Пухоперония теряла и этот единственный козырь: резать и есть свою «фирменную» птицу жители наловчились лучше, чем приумножать ее… Мешало что-то приумножению. Что? Лариэлю полагалось знать это, а он — понятия не имел…

При двух больших канделябрах поблескивали тусклым золотом корешки книг. Их старинная мудрость была к сегодняшним неприятностям безучастна. Увы! Наверное, поэтому принц свирепо «психанул» час назад: не щадя дорогих переплетов, сминая страницы, он расшвырял на столах и на полу десятка полтора томов — они выглядели как советники, которые болтали под руку всякий вздор, не идущий к делу, и были наказаны за это…

Сейчас Лариэль ходил по просторному этому кабинету из угла в угол… Если б нам удалось подслушать мысли его — мы узнали бы, что все они — про сделку, про куплю-продажу… Ему навязывали ее! Сам он относится к этой сделке с тоскливым ужасом… Хотя выгоды от нее — признает! Их нельзя не признать! Подразумевался под этой деловой операцией разумный пухоперонский ответ на сватовство со стороны Фармазонии. Сватовство было упорное и слепоглухое к тому факту, что он — женат!

«Нельзя меня купить, я не жеребец, черт возьми! Дело вовсе не в богатстве этой Юлианы — нет, нет и нет! Наоборот: чем богаче приданое обещают за ней, тем тошнее…» — примерно так говорил внутренний голос. Но не один он был, голос этот, в том-то и заусеница! Первому возражал второй:

«Есть вещи куда интереснее богатства… Государственный опыт ее отца, например… которым он мог бы поделиться. Этот король — профессионал высокого класса… Рядом с ним мой бедный папа — королек-любитель… разница! Если верить нашему послу, вокруг Балтасара просвещенные люди… Да что там говорить, они вообще в порядке… в большом порядке: у них и фото, и телеграф, и вместо воняющих свечей — лампочки, целые гроздья лампочек, и эти безлошадные кареты… с каким-то внутренним сгоранием. Неизвестно даже, что именно в них сгорает… не овес и не сено, во всяком случае! А чем можем похвастаться мы? У нас — четырнадцать способов приготовления гуся! Анна-Вероника моя — чистый ангел по части терпения и заботы, она добрый гений домашнего очага… Но сейчас не эти, совсем не эти таланты требуются! Проклятье… проклятье… сто миллионов проклятий!..»