— Вот она и оглушила меня! Мало?! Надо еще, чтоб я сошла с ума? Хорошо, — вздохнула она, — пойду своими ногами. Хотя еще слабенькая.

Встала. Стянула с себя чужое пончо.

— Вперед?

— Я хотел бы остаться… И быть на погребении! Впрочем, на такси я могу посадить вас…

— Вот уж нет! Вместе пришли — и уйдем вместе. А не то… Не то я скажу всем этим «кобрам», кто я такая! И что на папины деньги мы делаем спектакль, что у меня в вашей пьесе главная роль… а у вас теперь приличный амулет, которого вы стесняетесь так глупо и так не по-мужски…

К великому для него счастью, она говорила это шепотом. Но ведь в любую же секунду и по-иному могла…

— Ну как, вместе уходим?

— Да.

Он постарался поскорее пересечь ту комнату, только пообещал в дверях:

— Я вернусь… я не прощаюсь. Извините меня.

— А я прощаюсь, — повернулась к мужчинам Инфанта, а затем к женщине. — Доктор, спасибо… вы ничем таким не кольнули меня?

— Нет… не было надобности. Послушайте, но мы так и не познакомились с вами!

— Не жалейте! А вы красивая… Если б амулетики давали за это, у вас был бы не такой! Ручаюсь!

Закрылась за ними эта дверь… Хлопнула и входная.

27

27

«БОЛЕРО» — так называлась харчевня, про которую Инфанта твердо сказала: «Вот!»

— У вас есть хотя бы пятерка, чтоб меня накормить? Ну правда же, я голодная!

По-плебейски обшарив карманы, Филипп нашел целых восемь пеньолей, о чем и доложил. Он устал от этой милой непосредственности, от этих капризных аппетитов, обмороков, бурных слез, высыхающих мгновенно, от бархатных лапок с беспощадными коготками…

Еще не заняв столика, она стоя потребовала «большую такую отбивную с грибами, перцем, черносливом и всем, что полагается». Для них нашелся отдельный уголок за бамбуковыми жалюзи. Себе Филипп спросил, передразнивая Инфанту, «большую такую… кружку пива и бутерброд».